February 7th, 2016

(no subject)

Бесхитростный расказ одного калмыка по имени Евлампий
------------------------------------------
Как-то дед был в командировке в каком-то городе. На железнодорожную станцию, недалеко от которой они находились, должен был прибыть Брежнев. Дед в командировке был с напарником и этот напарник, совсем глупый человек, пристал к моему деду, пошли, мол, на Брежнева смотреть.
А мой дед, который не любил русскую власть отвечает: "Не нужен мне твой Брежнев, иди сам на него смотри".
Но получилось так, что Брежнев захотел выйти чуть раньше, не доезжая до встречающей его толпы и поезд с Брежневым остановился именно там, где стоял дед. Леонид Ильич подошел к деду, поздоровался, пожал ему руку и скрылся восвояси со своими людьми.
- Ну что, увидел Брежнева? - спросил дед у напарника.
- Нет, не приехал - грустно ответил напарник.
А через двадцать лет я родился. Принесли меня деду показать. Спрашивают: "Как назовем младенца?"
А он к тому времени уже старый был, за сто лет, слегка чудить начал. Посмотрел на меня и говорит: "Давайте назовем его Евлампий."
А родичи спрашивают: "Что за имя такое Евлампий? У нас в роду такого нет."
А дед говорит: "В честь Брежнева".

Бесхитростный расказ одного кумыка.

Как-то дед был в командировке в каком-то городе. На железнодорожную станцию, недалеко от которой они находились, должен был прибыть Брежнев. Дед в командировке был с напарником и этот напарник, совсем глупый человек, пристал к моему деду, пошли, мол, на Брежнева смотреть.
А мой дед, который не любил русскую власть отвечает: "Не нужен мне твой Брежнев, иди сам на него смотри".
Но получилось так, что Брежнев захотел выйти чуть раньше, не доезжая до встречающей его толпы и поезд с Брежневым остановился именно там, где стоял дед. Леонид Ильич подошел к деду, поздоровался, пожал ему руку и скрылся восвояси со своими людьми.
- Ну что, увидел Брежнева? - спросил дед у напарника.
- Нет, не приехал - грустно ответил напарник.
А через двадцать лет я родился. Принесли меня деду показать. Спрашивают: "Как назовем младенца?"
А он к тому времени уже старый был, за сто лет, слегка чудить начал. Посмотрел на меня и говорит: "Давайте назовем его Евлампий."
А родичи спрашивают: "Что за имя такое Евлампий? У нас в роду такого нет."
А дед говорит: "В честь Брежнева".

Савицкий - сын Савицкого.

  Самого Михаила Савицкого я не знал, но много о нем слышал. Его сын в 1999 году, когда я в последний раз был в Минске, позвонил на квартиру где я жил и навязался на знакомство.
Если бы ко мне в гости попросился сын Берии или Геринга, я бы не отказал, из любопытства.
Я занимал тогда квартиру под мастерской Цеслера. Мой партнер Саша Чернушевич заигрался с каким-то минским банком, потерял все свои деньги, запутался в финансах и вынужден был отдать мне за долги роскошную, набитую немецкой техникой квартиру. В этих апартаментах я встретил сына Савицкого. Он был впечатлен джакузи, бесшумной стиральной машиной, цеслеровской живописью, высокими потолками и американским какао и пригласил меня к папе в мастерскую. Я охотно принял приглашение, мы договорились о времени визита и в назначенный день, я, взяв с собой видеокамеру, пришел в художественные настерские на Некрасова.
На мой вопрос а где сам, сын Савицкого Андрей, сделав скорбное лицо, ответил:
- Папа болеет.
- Он знает о моем визите? - спросил я.
- Да, знает. Он уполномочил меня вести переговоры о сотрудничестве.
Я поинтересовался о каком сотрудничестве между мной и его отцом может идти речь. Он сказал, что речь идет о продвижении творческого наследия его отца в коллекции американских коллекционеров живописи. Но, прежде, чем начать что-либо обсуждать, он хотел бы немного расслабиться. Достал из кармана пальто бутылку крепленого вина и поставил на застеленную газетой табуретку. Не фуфловую акиевскую подделку, а настоящую деревенскую табуретку, грубо крашеную зеленой краской. Принес электроплитку. Я умилился, сказал что не видел спиральной электроплитки уже тридцать лет, сковородку, колесо польской колбасы и к моему удовольствию разрешил мне жарить колбасу на спиральной электроплитке. Одной рукой я переворачивал скворчащую колбасу, а другой снимал камерой. Когда он разлил вино по граненым стаканам (граненым стаканам, Карл!) я заплакал от острого ностальгического чувства и тайно, чтобы не обидеть хозяина принял американскую таблетку, предупреждающую пищевые отравления.
- За что будем пить? – спросил я.
- За вас, евреев, - сказал он. – Только до дна.
Выпив целый стакан дешевого крепленого вина, я принялся есть жареную колбасу прямо со сковородки.
Я быстро опьянел, голова моя сильно закружилась, сердце наполнилось чувством восторга и любви и взмахнув вилкой с нанизанным кусочком польской колбасы, как дирижерской палочкой, я радостно воскликнул: "Ебаный стосс!"
- Правда, - сказал сын Савицкого, вы тоже так думаете. Давайте выпьем за это тоже.
После второго стакана он встал и ушел пошатываясь куда-то в другую комнату. Я понял, что он опьянел не меньше меня.
- Мистер Рабинович, - спросил он из другой комнаты, - можно я буду называть вас на ты?
- Но факин проблем, - сказал я, стараясь из последних сил не утратить достоинство американского гражданина, но два стакана портвейна делали свое дело.
- Хочешь я устрою тебе индивидуальный показ папиного творчества? - спросил он из другой комнаты.
- Что всего сразу, - с испугом спросил я, зная, что у Савицкого картин на целый альбом и если он заставит меня смотреть все, то наверняка испортит вечер.
- Только избранное, - сказал он и принялся тянуть со стелажа какую-то гигантскую раму.
- Чувак, - сказал я, - в принципе с творчеством твоего папа я хорошо знаком. Из всех произведений больше всего меня интересует одна картина.
- Какая? - спросил он.
- Помнишь такая гора эротических женских трупов, слева стоит немецкий-фашист, такой как у Кукрыниксов в Крокодиле, а справа еврей с карикатурно подчеркнутыми, как в журнале гауляйтера Юлиуса Штрейхера семитским чертами. Еврей изогнулся в угодливой позе, готовый выполнить любой приказ немца, и нет сомнений в том, что эта коллекция обнаженки из Плейбоя - его рук дело. На груди у еврея магендовид - символ сионизма, который резолюцией 3379 генеральной асамблеи ООН приравнивается к фашизму.
- А эта, - сказал сын Савицкого. Я почему-то так и думал, что ты захочешь ее посмотреть.
Эту даже доставать не нужно. Она на стене висит. Ее чаще других спрашивают. Иди сюда я тебе ее покажу.
- Как ты думаешь, сколько она могла бы стоить? - спросил я.
- Хочешь купить? - спросил он.
- Не сам я. Но есть один знакомый еврей, очень богатый человек, он коллекционирует такие артефакты.
- Ну, не знаю, задумался сын Савицкого. Наверное миллион долларов.
- Дороговато, - сказал я. – Хотя, зная всю историю этого произведения...
- Ну, можно половину скинуть, как для нации больше всех пострадавшей в период Великой Отечественной Войны, - сказал Савицкий сын Савицкого.
- Слушай, - спросил я, - а что случилось с магендовидом на груди у жидо-фашиста. Я его не вижу.
- Да, блядь, там целая была история, - печально сказал Савицкий. У папы из-за этого был первый инфаркт. Короче, когда картина на выставке появилась, ваши подняли вэрхэл, сфотографировали и отправили за границу. А за границей, сам знаешь, они же нихуя не понимают в нашей жизни, поднялся такой пиздеж вообще и на дипломатическом уровне в частности. Настучали Брежневу. Из Москвы позвонили самому Машерову и сказали убрать. Папу вызвали в ЦК и говорят, нихуя не поделаешь, надо убирать. А он уперся и говорит, что убирать не будет. Что на картине все правда. Что ООН еще в семьдесят пятом году приравнял сионизм к фашизму, а почему он советский художник не может тоже самое. Короче, хуе мое тачки, сошлись на том, что картина пусть остается, а вместо шестиконечной этой вашей звезды должно быть что-нибудь нейтральное. Вот такой квадратик на груди.
- Гениально, - сказал я. - Твой папа - гений.
- В смысле? - спросил Савицкий-младший.
- Черный квадрат вместо шестиконечной звезды. Это пиздец, старик. Так и передай это твоему папе.
- Ты так думаешь? - с сомнением спросил Сын Савицкого.
- Абсолютли! - сказал я.