May 30th, 2017

(no subject)

В 1999 году я встретился в NY со Стасом Наминым и случайно в разговоре назвал его Чеславом Неменом. Он так обиделся.

Американская учительница полового воспитания.

-------------------------------------------------------------------------
- Мать продашь, в жопу дашь или светлану поцелуешь? – спросил судья.
- A Светлана - это кто?
- Не кто, а что. Светлана - это параша. Поцелуешь парашу?
- Нет.
- Прокурор, чего ты молчишь?
Прокурор, шестидесятилетний мужик из Смолевич по кличке 'пожарник', обвиняемый в попытке поджога своего собственного сарая, сказал:
- А что тут гаварыть, адпустите хлопца, нашто яго мучать.
Судья, молодой хулиган, недавно переведенный на нашу хату с малолетки, настаивал:
- У него статья плохая. Без приемки сажать его за общий стол нельзя.
- Какая еще статья?
- Сто пятнадцатая.
- Через семнадцатую, – пытался оправдаться подсудимый.
- Палач, иди сюда, въеби ему один раз, а то он что-то много разговаривает.
- Стоп, ребята, - сказал я, избранный для участия в этом судебном заседании в качестве адвоката. - У него следователь – Коробчиц.
- Следователь Коробчиц? Так чего же ты молчишь, рассказывай.
Зовут его Гена, ему восемнадцать лет, и у него еще ни разу не было женщины. За день до событий Геннадий купил у поляка в подвальном баре возле ГУМа, который в народе называется ‘Гадюшник', порнографический журнал. Большой толстый полноформатный цветной журнал на английском языке. Журнал стоил тридцать рублей и состоял из фотосюжетов. Фотографии сопровождались простыми текстами, которые Гена перевел без словаря: "о фак, о май гад, о джизус, о шит..." и так далее.
Журнал произвел на Геннадия необыкновенное впечатление. Особенно сильным был рассказ, где учительница на уроке полового воспитания (а что вы думаете, у них в Америке вполне такое может быть) вела практические занятия с двумя старшеклассникам – мальчиком и девочкой. Если присмотреться внимательно, то можно было заметить, что школьники - вовсе и не школьники, а специально подобранные под сюжет, травести, но учительница была настоящая. У нее были длинные сильные ноги, мощный, как у медведицы, лобок, небольшая острая грудь и властное лицо с красиво очерченным подбородком. Голова ее, как короной, венчалась эсэсовской фуражкой с высокой тульей. В руке она держала длинную учительскую указку...
- Все, - сказал себе Геннадий, - так дальше жить нельзя. Нужно что-то делать. Должны же быть женщины, с которыми бы я мог совершить это, если не по любви, то хотя бы за деньги. Где эти женщины? Пацаны говорят на вокзале!
Полный решимости, прихватив с собой сумму в пятьдесят рублей новыми деньгами, Гена отправился на вокзал. Он бродил по площади, с тоской и вожделением вглядывался в женские лица и нигде в суетливой вокзальной толпе этой прекрасной незнакомки не находил. Вечерело.
Уже совсем потеряв надежду, он ушел с железнодорожного вокзала к площадкам, где стояли пригородные автобусы, и вдруг возле икаруса, отправлявшегося по маршруту 'Минское море', увидел учительницу. Это была именно она - сильный пронзительный взгляд, волевой подбородок, и, под некрасивой мешковатой одеждой, сшитой фабрикой 'Калинка', отчетливо угадывались сильные длинные ноги, мощный, как у медведицы, лобок и маленькая острая грудь. "О май гад, о фак, о джизус!" – мысленно воскликнул Геннадий и встал в очередь на посадку.
Он сел позади и стал наблюдать за ней. Она ела купленный на вокзале пирожок с повидлом и запивала газированным напитком "Буратино".
"Милая моя, - подумал Геннадий, - ты бы только попросила, я бы купил тебе этих пирожков на все деньги, что у меня есть, на 50 рублей - целый ящик пирожков с повидлом."
На станции Ждановичи она вышла, Геннадий последовал за ней. Не оборачиваясь, она быстро обнаружила его преследование и ускорила шаг, но Геннадий легко держал ее на дистанции, поскольку был налегке, а учительница нагружена довольно тяжелыми авоськами. Она не выдержала темп, устала и остановилась. Гена подошел ближе. Она тяжело дышала, в темноте блестели ее глаза. Сквозь сильный аромат духов "Красная Москва" Геннадий ощутил запах женского пота. Она была настоящая - эта учительница.
- Вы не боитесь, что вас изнасилуют? – вдруг, неожиданно для самого себя, спросил Гена.
- На чорта я кому здалася! - ответила она.
О боже, она говорила на милом ему диалекте, эта американская учительница полового воспитания.
Набравшись решимости, он сильно толкнул ее в грудь, и она упала в кусты, не выпуская из рук авоськи. Сверху упал Геннадий.
- Блядь, что ты делаешь, козел, ты мне колготки порвал, – сказала американская учительница.
Гена потянулся к губам. Она потрогала его в паху и сказала:
- У тебя все равно ничего не получится. Идем лучше ко мне. Там все сделаем,в нормальных условиях, как надо.
Вдруг что-то ударило его в голову, перешло в грудь, в живот, заколотилось сердце, затвердел член.
Гена встал и помог женщине подняться, старательно отряхнул с ее одежды прилипший лесной мусор.
- Простите меня, - сказал он, - я куплю вам новые колготки и пирожков куплю.
- Каких еще, на нах*й, пирожков? - сказала она.
- С повидлом. Давайте я понесу ваши сетки.
Она согласилась, понимая, что с занятыми тяжелыми сетками руками этот ночной идиот будет безопаснее.
Они шли по тропинке по указателю "Пионерлагерь "Ленинец", когда из темноты появился велосипедист.
Вдруг учительница закричала: "Держи его, он меня изнасиловал!"
Велосипедист спешился и спросил у Геннадия, который стоял перед ним с двумя тяжелыми сетками в руках: "Это правда?"
Не зная, что сказать, Геннадий молчал и разглядывал бельевую прищепку, которой была заколота правая штанина велосипедиста.
- Вы хотели изнасиловать мою жену? – снова спросил велосипедист.
- Да, - признался Геннадий.
- Почему? - спросил велосипедист.
- Я ее люблю, - сказал Гена.
- Пройдемте со мной, – сказал велосипедист. И Гена послушно, совершенно обезволенный, сломленный вероломством любимой женщины, с тяжелыми авоськами в руках поплелся за велосипедом. Позади на сильных длинных ногах, с лобком, как у медведицы, и маленькой острой грудью вышагивала американская учительница полового воспитания.

Старый попкарь.

------------------------------------------
В осужденку из отстойника старый попкарь повел меня через тюремный двор. Шли мы как-то необычно. Он ковылял впереди со связкой ключей, которая весила, наверное, не меньше трех кило, а я с кешером, куда были загружены все мои пожитки, тащился сзади. Был солнечный день второй половины сентября. В тюремном дворе мне бывать не приходилось, подследственных заключенных по двору не водят, а только по специальным подземным переходам, и я с интересом оглядывался вокруг.
- Начальник, а чего верхом идем? – спросил я.
- Чым табе плоха, - сказал попкарь, - гуляй сабе на солнышку, воздухам дышы.
- А если я удеру?
- Куды, - он обернулся ко мне с улыбкой. - Як ты на сьцяну залезеш?
Он показал на десятиметровую стену, огораживающую тюрьму.
- Просто удеру и буду по двору бегать.
- Бегай, - сказал попкарь . - Хочаш пабегаць, я пачакаю, магу мяшок твой подзяржаць.
Я был несколько обескуражен его необычным либерализмом.
- Ты ж хімік. Будзеш праз тыдзень у Смалявічах. Вось адтуль і бяжы.
- Вы думаете меня на Смолевичи отправят? - спросил я.
- Ну можа ашчэ куды. У Мядзелі хімія ёсьць, у Маладзечне, у Смаргоні, усё раўно не цюрма. Будзеш хадзіць куды захочаш, белы хлеб з маслам есьці, у абшчазе на панцырным ложку спаць. Любіш спаць на панцырным ложку?
- Нет, я люблю на твердом.
- Гэта ты так гаворыш, бо ўжэ забыў, што такое панцырны ложак. Ты знаеш, калі я першы раз на панцырны ложак лёг? У трыццаць гадкоў, як ажаніўса. Роственьнікі жонкі падарылі. Усю брачную ноч з жонкай сьмяяліса, пакуль прыспасобіліса. А датуль спаў на цьвёрдым. Дык а я ж ніякіх законаў не нарушаў, як ты, не нарушаў, проста ня там радзіўса.
- А где надо было родиться?
- Радзіўса бы ў Амэрыцы, там, кажуць, усе на панцырных ложках сьпяць. Праўда гэна?
Мы остановились и он опять обернулся ко мне:
- Што ты курыш?
- Сухумский Космос.
- Ну, давай пастаімо пакурымо, пасьпееш яшчэ ў камеру. Дык што там у Амэрыцы, на чым сьпяць?
- Не знаю, - сказал я, - как то не интересовался.
- Што ж ты столькі гадоў сьпекуліраваў, а на чым сьпяць у Амэрыцы, ня можаш атвеціць. Ты думаеш, я ня знаю, хто ты такі. Я пра цябе стацьцю ў газэце чытаў.
- Я не спекулировал.
- А што ты рабіў? У калхозе рабіў, мяшкі з бульбай цёгаў.
- То, что я делал, это не спекуляция.
- Адзін чорт, не трудавы даход. Чэсным трудом ты ў нас такіх грошай не заробіш. Трынаццаць тысяч у цябе знайшлі. Дык гэта толькі тое, што знайшлі. Я ж думаю, ты ня ўсё мянтаў аддаўшы. Ты і сабе троху аставіўшы. Я цябе не ругаю, я табе з уважэньнем кажу. Маладзец. Я вось у цюрме ўжэ дваццаць адзін год, суткі дзяжурыш - двое свабодзен. Гэта як сем гадоў крыткі адсядзеў. За сто дваццаць у месяц. Знаеш, якая ў мяне пэнсія будзе? Восемсят рублёў.
Он сделал у меня перед лицом жест, как будто порвал и выбросил какие-то бумажки.
- Хочаш паўзірацца, якія я папяросы куру? – он достал из кармана пачку Примы. - Вось гэтае гаўно, і радуюся, калі яна гродзенская, а ня мінская. А ты сухумскі Космас курыш і мяне ўгашчаеш. Ты праступнік, зэк, а ўгашчаеш пшанічнай папяросай мяне, сяржанта ўнутранных войск, каторы чэсна адслужыўшы родзіне дваццаць адзін год. Вось, сёньня пасьледні дзень, - сказал он немного торжественно.
- Возьмите всю пачку, - сказал я тронутый его откровенностью.
- І вазьму, - сказал он. А ты мяня ня помніш?
- Нет, не помню.
- У тым годзе зімой, калі цябе прывезьлі, у бане ты не даваў сваю бараду стрыч, і шныр-парыхмахер ударыў цябе машынкай па галаве. Хто вас разьнімаў, помніш?
- Нет.
- А я цябе тады запомніў. Бачу, ты сахраніў сваю бараду.
- Да просто противно было одной мойкой со всей камерой бриться. Это как одной щеткой чистить зубы.
- Нігды ня чысьціў, ня знаю. Вось пайду на пэнсію, куплю сабе зубную шчотку і буду чысьціць зубы.
Мы докурили и не спеша двинулись дальше. Возле кухни бригада хозобслуги из зеков разгружала грузовик с луком. Работали они неспеша, небрежно и несколько десятков луковиц раскатились по асфальту внутреннего тюремного двора.
- Слышишь, начальник, можно я немного лука возьму? - попросил я. - В новую семью не хорошо с пустыми руками заходить.
- Бяры колькі хочаш, можа і я сабе парачку падбяру, - сказал старый попкарь, и согнувшись и кряхтя стал собирать рассыпанный лук и засовывать в карманы.

(no subject)

А я ему так и говорю - перестань всех преследовать этим своим троллингом, этим своим спамом, этим своим вайпом, этим своим флудом, этим своим флеймом. Оставь у меня в ленте хотя бы одного юзера, который был бы умнее тебя...

(no subject)

Назовите мне самую распространенную русскую фамилию. 'Иванов', скажете вы мне, а вот и нет. Самая распространённая русская фамилия - 'Анонимный'.