June 26th, 2017

Бочка говна.

- Знаешь, сколько у них здесь стоит килограмм картошки? – спросила жена. Нужно искать какую-нибудь работу.
- А где ее искать?
- На Брайтоне.
На Брайтоне, первый магазин, в который я зашел, назывался 'Golden Label’
В магазине было пусто. Только восточного вида мужик в семейных трусах в горошек, в грязном, испачканном кровью белом халате без пуговиц и черных резиновых сапогах, тащил за ногу в подвал замороженную тушу барана. На голову барана был надет черный мешок. Я подумал что баран, с которого содрали шкуру, так похож на голого человека, а грешный мой язык уже заплетаясь говорил выученную вчера вечером английскую фразу:
'Здравствуйте. Мое имя есть Вова Рабинович. Я приехал из USSR. Я есть политический эмигрант. Я имею быть ищущим (в настоящем, бл**ь, прошедшем времени) работу'
- У тебя driver licence есть? – спросил восточный мужик по-руссски.
- Что это такое? - поинтересовался я.
- У тебя права есть?
- В Советском Союзе мы были лишены гражданских прав...
- Здесь это никого не ебет, - перебил он меня. - У тебя есть нью-йоркское водительское удостоверение.
- Пока нет, - сказал я, - но уверяю вас, скоро будет.
- Вот, когда будет, тогда и приходи. Оставь свой телефон на всякий случай.
Следующим был зоомагазин. Я пошел вдоль рядов аквариумов и сразу, глазом опытного аквариумиста, заметил, что рыба в аквариумах мелкая и некрасивая. Так бывает, когда рыбу держат только на сухом корме и скрещивают между собой особей из одного помета. Аквариумы переполнены, их редко убирают и в потоках аэрационного воздуха, слишком мощного для молоди, кружат рыбьи трупики.
Откуда-то из-за аквариумов, улыбаясь вышла небесной красоты азиатка.
- Я Вова Рабинович, - начал я с ходу по-русски, - приехал из Советского Союза. Имею двадцатилетний опыт разведения и содержания аквариумных рыб: живородящих и икромечущих, малавийцев и лабиринтовых. Владею техникой нереста аквариумной щучки и стеклянного рачка...
- Sorry, сказала она, - I don't speak Russian.
Я осекся.
- Little fish, - сказал я и по глухонемому показал на аквариумы. Она, как в ритуальном восточном танце, развела руками.
- Ну, и хуй с вами, - сказал я. - У вас вон рыбья чумка в большом аквариуме. Скоро вся рыба передохнет.
Следующей была пиццерия, где я рекомендовался в качестве разносчика пиццы. Для переговоров со мной из кухни вызвали студента колледжа, который изучал русский в качестве иностранного языка. Нет, я конечно знал, что в Америке будут говорить по-английски, но не до такой же степени. Студент перевел мне то, что сказал хозяин албанец.
- Мы не берем на работу людей с бородой. Если ты хочешь работать у нас, бороду нужно сбрить.
Что, вы хотите, чтобы я ради вашей сраной пиццы снял бороду. Да я в тюрьме не позволял стричь бороду. Мне попкарь за это голову машинкой разбил.
Вова, тебя ведь предупреждали, что одно из главных зол капитализма это безработица. Мне вспомнилось, как в Первомайском военкомате, куда мы пришли всей семьей подписывать обходной на выезд, прыщавая молодуха в звании прапорщика, уродина, белая вошь, кричала моей молодой красивой русской жене:
- Куда ты едешь! Ты что не знаешь, что это за люди. Они тебя там сдадут в публичный дом.
Нет, - подумал я, - что бы там не случилось, а в публичный дом я свою девочку не отдам.
Булка хлеба в магазине стоит два доллара. Суки, твари, империалисты и эмпириокритицисты.
Нет такой подлости на которую бы не пошел капиталист для получения дополнительного дохода.
Булка хлеба, этот комок ваты - восемь рублей. Да я булку Бородинского в Минске брал за 20 копеек.
Завтра пойду и убью старуху процентщицу.
На завтра в квартире, которую я снял в полуподвальном помещении на углу Y и Coney Island раздался звонок.
- Ты ищешь работу? – спросил голос .
- Да.
- Где ты живешь?
Я назвал свой адрес.
- Это не далеко. На Coney Island между V и W найдешь лот, где продаются юзаные машины. Спросишь Бориса. Когда тебя ждать?
- Прямо сейчас! – крикнул я в телефонную трубку.
Борис оказался крупным, бровастым средних лет мужчиной, похожим на молодого Брежнева.
- Как тебя зовут спросил он? - не протягивая руки ответ на мое приветствие.
- Чем ты занимался там? – oн показал туловищем в сторону аэропорта Кеннеди.
- Преподаватель истории и обществоведения в средней школе, - желая произвести хорошее впечатление, сказал я.
- O, ты учил всех истории. Тогда скажи мне, когда началась вся эта херня?
- 25 октября 1917 года.
- Да, ты так думаешь. Он посмотрел на меня сочувственно. - У меня нет работы историка. Что ты умеешь кроме истории? Может быть ты хорошо говоришь по-английски?
- Пока нет?
- А мыть, мыть ты умеешь?
- Что мыть?
- Все. Туалет мыть ты умеешь?
- Извините, - сказал я, - но парашу я мыть не буду.
- Ну, вот еще один, который не будет мыть парашу, - сказал он кому-то невидимому. - А машины, машины ты мыть будешь?
- Машины буду.
- Так я тебе скажу, что парашу мыть легче, чем машины.
Я промолчал.
Бизнес у Бориса был небольшой. В среднем на площадке для продажи стояло 10-15 машин. Кроме меня работали: американец-сейлсмен и черный с Ямайки – механик.
Моей обязанностью было мыть эти два десятка машин . Пользоваться шлангом мне было запрещено.
'Струя из шланга царапает полировку машины.'
Главными моими инструментами была тряпка и ведро с теплой водой, в которую я добавлял специальной мыльной жидкости.
Машины продавались – одна две в неделю и раз в неделю Борис с сейлсменом пригоняли новые с аукционов из Нью Джерси и Пенсильвании. В новых машинах я должен был сразу же особым скребком убирать все стикеры, которые содержали информацию о том, откуда пришла машина, за сколько была куплена и т.д. Я тщательно вычищал пылесосом салон и особой ядовитой жидкостью обмывал колеса. Эта жидкость снимала верхний слой резины и колеса выглядели как новые. Для работы мне выдали что-то вроде полукомплекта химической и радиационной защиты: резиновый передник, резиновые бахилы и резиновые перчатки. Была зима, на улице было холодно и что бы согреться я наливал в ведро воду погорячее. После мойки от машин шел пар. Получалось красиво.
Приходили клиенты. В основном это были бруклинские черные. Они залезали в машину всей крикливой, ебливой, многочисленной черной межпухой, включали радио, жрали макдоналдс, курили траву. После них я должен был вычищать и вымывать машину заново. В общем работы мне хватало. Занят я был 9-10 часов в день. Борис платил мне 3.75 в час.
Вечерами, когда сейлсмен и механник уходили, он звал меня в офис, включал кофейную машину, мы пили кофе и беседовали. Моя жизнь была ему совершенно не интересна, но о своей он любил рассказывать много и подробно. Я был благодарным слушателем за 3.75 в час.
Он был родом из Ташкента, но не из тех азиатского типа евреев, которых называют 'бухарские'. Его родители во время войны бежали из Беларуси в Среднюю Азию в Ташкент и там остались.
Узбеки, - говорил Борис, - самые большие в мире антисемиты. Это же мусульмане. Вот они улыбаются тебе в лицо, а вот ты повернулся к ним спиной и они втыкают нож.
Мой папа был сапожным закройщиком. В эвакуацию мои родители взяли с собой сапожную швейную машинку. Это нас спасло от голода. Папа кроил голенища по ночам, а мы с братом крутили машинку. Потом, когда папа заработал немного денег, мы купили ему ножной привод. Мама устроилась работать в пекарню, а старшая сестра работала в военном госпитале медсестрой. Там иногда можно было взять кое-какие лекарства. Местные за лекарства хорошо платили. Так, к концу войны, мои родители уже купили в Ташкенте свой дом. Наша семья была из Будо-Кошелева. В 44 году, когда освободили Беларусию, папа поехал посмотреть, что там стало. Всех евреев, которые не уехали, убили, а в нашем доме жили чужие люди и они не хотели выходить. Все наше имущество растащили соседи, а когда папа стал просить, что бы ему вернули хотя бы что-нибудь из посуды, его чуть не убили. Мои родители не захотели возвращаться.
А в 77 году мы решили уехать навсегда. Из Средней Азии тогда это можно было сделать легко, за взятку. У нас было кое-какое имущество, мы его продали, но взять с собой нам позволяли только 300 долларов на каждого. Нам посоветовали купить бриллианты. Ты знаешь, что такое бриллианты. Все: дом, две машины, нажитое семьей за много лет имущество - это несколько сраных камешков. Перед таможней я уговорил свою дочь, ей было тогда 12, лет эти камeшки проглотить. Всей семьей мы ходили за ней вот так: он сложил руки жменей. И все-таки перед самой Веной ночью в поезде она умудрилась посрать. Здесь в Америке пришлось начинать все с нуля. Ты знаешь чем мы с женой занимались, когда приехали в NY, убирали квартиры богатых евреев в Боро-Парке. И я не отказывался, как ты, мыть туалеты. Да, Вова Рабинович - учитель истории, каждый эмигрант должен съесть свою ложку говна.
Однажды на площадку притащили белый лимузин.
- Это не мое, - сказал Боря. Это один израильтянин попросил поставить. Я не могу ему отказать. Этот лимузин убирать не нужно.
На другой день появился и сам хозяин лимузина. Это был молодой, щеголеватый, заносчивый штымп. По-русски он говорил с тем чудовищным акцентом, который изображают антисемиты, когда рассказывают анекдоты про Абрама и Сару. Между нами сразу возникла неприязнь.
На первую зарплату я купил себе walkman – кассетный плеер с радиоприемником. В NY около 30 радиостанций, которые работают на УКВ. После скудного минского эфира я купался в этом море музыки и английского языка. Чтобы walman не мешал мне работать, я крепил его за спиной на поясе. В тот день, когда под новый альбом Shade я домывал свою последнюю машину, израильтянин подошел ко мне сзади и выдернул из плеера штеккер наушников. Я обернулся.
- Что ти слушаешь? – спросил он так, что я похолодел от ненависти.
- Музыку
- У тебе праздник?
- У меня всегда праздник, сказал я только для того, чтобы что нибудь говорить, потому что когда говоришь злость расходуется в словах.
- Человэк у которого в голове всегда праздник - мишугене. Почему ты не моешь эту машину – он указал на лимузин.
- Не хочу, - сказал я.
- Не хо-чи-ишь – произнес он так, что меня опять захлестнуло. - блядь, что со мной творится, - подумал я, - это же антисемитизм.
- Иди и вимой как нужно, - пропел он и легко толкнул меня в спину.
- А не пойдешь ли ты нахуй, – произнес я, тщательно как логопед, артикулируя каждое слово.
Он ушел в офис и через несколько минут вернулся вместе с Борисом.
- Володя, - сказал Борис смущенно, - сделай, пожалуйста, эту машину.
- OK. No problem – сказал я, взял скребок и счистил с лобового стекла лимузина регистрационный стикер и стикер техосмотра.
Израильтянин, когда увидел это, крикнул мне: 'You dense motherfucker'.
Я отвесил ему опеуху. Израильтянин завизжал, схватился за щеку и убежал.
- Ну, что ты наделал, - сказал Борис.
- Извините, Боря, не сдержался.
- Хер с ним, сказал Борис.
- Что теперь будет, - спросил я, - он пойдет в полицию?
- Не пойдет, - сказал Борис, - он здесь нелегально, от армии косит. Давай заканчивай и зайди ко мне в офис.
Я домыл последнюю машину, вылил ведро с грязной водой на лимузин и зашел в офис, где сидел Борис.
- Кофе хочешь? - спросил он.
- Да, нет. Домой пойду. Там жена ужин приготовила. Зачем звали?
- Сколько ты у меня уже работаешь?
- Mесяц.
- Засиделся ты. Поищи себе другую работу. Не обижайся. Понимаешь у него доля в моем бизнесе. Я не могу его послать нахуй. Ты же не будешь работать у меня вечно. Oн на твое место уже нашел черного. Вот так, учитель истории. Каждый эмигрант в Америке должен сьесть свою бочку говна.
- Вы же говорили ложку?
- В твоем случае бочку - уже распознав во мне идиота, сказал Борис и обнял на прощание.

(no subject)

Когда следишь за собой, старайся делать это так, чтобы тебя не обнаружили.

(no subject)

Да, не ссы - ссы, - сказали волхвы во сне.

(no subject)

Из нобелевской речи Рабиновича:
"Я, пребывая в здравом уме и твердой памяти, понимая, что своим заявлением оскорбляю 1.5 миллиарда жителей нашей планеты, утверждаю, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца...."

(no subject)

- Ну, ты и злой, - сказал старый писатель.
- А каким еще я могу быть, - ответил молодой. Ведь ты посмотри, они же уродуют все вокруг себя. Все, до чего они прикасаются превращается, нет не в золото, чтобы все превращалось в золото, как у американцев, я не знаю, что должно быть, ведь они своим касанием превращают все в говно. " Говно, говно, говно," - как говорил Ленин. Вот, ты читал этого штымпа, - он показал обложку, на которой было изображено страшное, измученное какой-то хронической болезнью, пигментное от старости, бритое, без усов и бороды, а поэтому особенно странное в русском остроконечном шлеме, лицо. Из под шлема выбивались длинные седые волосы.
- Да, это я читал, - сказал старый писатель. - Ты знаешь, я антифашист, демократ, но я бы эти книги жег на площади публично. Хотя бы только из экологических соображений.
- Но ведь вы же, господа эстетствующие либералы, утверждаете, что рукописи не горят, - сказал молодой писатель со злостью.
- Это не рукопись. Это не написано человеческой рукой. Это написано на кейборде. Понимаешь, что происходит, когда текст написан на компьютере. Все - писатель не пророк. Писатель за базар не отвечает, ну не больше, чем врач или инженер. Кстати, все эти ваши Пелевины, Сорокины это типичный результат того, что книги написаны на кейбордах. Понимаешь о чем я говорю?
- Понимаю, - сказал молодой писатель. - Только бы я его книгу не сжег, а разорвал, на отдельные листочки и разбросал над окопами врага.
- Хорошая метафора. - сказал старый писатель. - Логос пропагандистских листовок.
- Нет, - сказал молодой писатель, - все проще. Чтобы x0xлy было чем жопу вытереть.