Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

(no subject)

  Вот помню как сейчас, зимой  1984 года  прохожу  мимо столовой  на Козлова. Из полуподвального помещение, где  кухня  запах  пирожков с яблочным  повидлом. Я не выдержал и решил заглянуть. Столовая эта, нужно сказать, не простая, а ведомственная - с 12 до 2-х кормит курсантов высшей школы МВД, а после двух открывается  с улицы для всех. На часах было без пяти два,   и я было сунулся в столовую, чтобы  взять десять штук на пятьдесят копеек,  идти по улице ,  обжигаясь и пачкаясь горячим повидлом, отрывать маленькие кусочки и глотать, как утка, заедая  снегом, и предлагать разделить трапезу гражданам, совершенно напрасно  ожидающим  на остановке трамвай номер 9, хотя хорошо известно, что трамвай номер 9  по этим  рельсам никогда не ходит, такого номера в  городе вообще нет, а рельсы покрылись ржавчиной.   Возможно граждан смущал мой внешний вид:   босые, покрасневшие от холода ноги с давно не стриженными ногтями.  Во внутренних   дверях меня встретил курсант с нашивками ,  старшего сержанта и спросил:
- Что тебе надо?
Я стал говорить ему, что завернул сюда исключительно из ностальгических чувств, привлеченный запахом пончиков, запахом школьного детства. Что-то курсанта в моей речи обидело и он сказал:
- Вали отсюда нахуй, очкарик.
Самое удивительное, никаких очков  не было, кроме желтой лыжной шапочки  с помпоном на мне вообще не было ничего.

Копрофагия.

Vladimir Rabinovich·Sunday, March 27, 2016
Девяностая камера в старом корпусе, куда меня перевели из нового корпуса, после двух месяцев в двойке, показалась мне очень большой. В помещении, рассчитанном согласно санитарным нормам советской пенитенциарной системы на сорок человек, жило около шестидесяти зэков. Каждый день кто-то уходил и кто-то приходил. Рассказы, истории, судьбы, драмы, трагедии, сюжеты правдивые и выдуманные. Меня сразу предупредили – не записывай. Записи менты отнимут в первый же шмон, еще и на кичу угодишь, запоминай. И я жадно слушал и запоминал в надежде когда-нибудь рассказать.
Звали его Толя Красовский, у него была довольно тяжелая сто шестая статья - “Тяжкие телесные, повлекшие за собой смерть”. Толя показал мне на шконку и сказал:
- Ложись рядом возле окна. Свежий воздух для зека важнее еды. Сидеть тебе долго. Это у бакланов от ареста до суда три месяца, а такие как мы сидят под следствием по году и больше. Если повезет, тебе уведомление на продление ареста еще от самого Руденко принесут. Манной каши хочешь?
Красовскому, как диетчику, раз в неделю полагалась порция манной каши, но из дома он получал столько хорошей сытной еды, что манную кашу есть уже не мог. Капризничал.
- Опять, блядь эта манная каша. Не буду есть манную кашу! - кричал он в деланой, блатной истерике, так чтобы слышала вся камера. И я ему охотно верил, прежде всего потому, что эту манную кашу он отдавал мне...
- Ну, как каша? – спрашивал он, пытаясь разделить со мной удовольствие, чтобы извлечь из порции манной каши в дюралевой миске хоть какую-то пользу для себя. - Может масла тебе добавить. В масле витамин. Знаешь какой?
Я выражал неподдельный интерес, чтобы хоть как-то отработать угощение:
- Нет, не знаю.
- Витамин Ю. Знаешь, что за витамин? И выдержав длинную актерскую паузу Толя пояснял:
– Чтобы не было морщин на хую!
- Давай побеседуем, - сказал он после того, как я съел всю кашу. И я понял, что отказать ему не могу, что беседа с ним плата за угощение.
- О чем? – спросил я.
- О бабах. Много у тебя было на свободе баб?
- Нет, не очень, - сказал я.
- Ну, сколько, приблизительно?
- Десять.
- Это вместе с женой?
- Да, вместе с женой.
- Тогда - девять, жена не считается.
- А у тебя? – из вежливости спросил я.
- Как тебе посчитать - с женой или без жены? – спросил Толя.
- Без, конечно, - сказал я, принимая условия его системы подсчета.
- Без жены – девять тысяч девятьсот девяносто девять и девятьсот девяносто восемь, если не считать Аллы Пугачевой.
- Почему Аллу не считать.
- А потому, что я ее не трахал. Все трахали, а я не захотел.
- Отчего ж так? – спросил я.
- Да ну ее нахуй, эту Аллу Пугачеву! – воскликнул Толя возбужденно.
Чтобы его заинтересовать, я рассказал, что несколько лет работал на скорой санитаром психбригады, много чего повидал, перечитал всю библиотеку по психиатрии, которая стояла во врачебной комнате и через год работы в постановке психиатрического диагноза попадал, если не в десятку, то в девятку точно.
- Как ты думаешь, я ебнутый? - спросил он.
- Идеально нормальных людей не бывает, - стал объяснять я. – У каждого что-то свое...
- A у меня что?
Ты давно сидишь. Человек, который долго сидит в тюрме не может оставаться адекватным...
- Вот видишь. А эти суки в Новинках признали меня нормальным. Как им доказать. Как закосить по психическому ?
- Люди без опыта косят так, как они представляют себе сумашедшего. Есть довольно стандартные образы сумашедших в советском кино. Обычно, нечто похожее, с разной мерой таланта, иммитирует симулянт....
- А как правильно? - спросил он.
- О, сказал я, - это целое искусство. Во-первых нужно точно представлять себе картину болезни, которую ты собираешься симулировать. Как и у всякой болезни, у сумашествия есть свои симптомы.
- Что это?
- Признаки.
- Расскажи, попросил Толя. Я тебе яблоко дам, а вечером чай попьем с медом.
- Советская судебно-психиатрическая школа знает только два психических расстройства, которые дают стопроцентный диагноз психической невменяемости. Первое – это открытый онанизм...
- Ерунда, - сказал он. Я вот дрочу. Воздержание вредно для простаты.
- Ты дрочишь под одеялом, - как можно мягче отвечал ему я. - Под одеялом все дрочат. Дрочить не западло. Ты попробуй подрочить открыто, днем перед всей камерой, когда сядут обедать, например.
- Нет, - сказал он почти сразу, - это я не смогу. А какой второй вариант?
- Копрофагия..., - сказал я
- А, - перебил он, - копрофагия, ну это я сам знал.
- Ну, тогда тебе наверное лучше - копрофагия, сказал я.
Вечером, когда мы уселись пить чай, он открыл баночку с медом, обмакнул туда сухарик, откусил кусочек, пожевал, запил из кружки и сказал:
- Вот, все хочу спросить - А что такое эта, твоя копрофагия? ....

Бутерброд с колбасой

Бутерброд с колбасой, который выскочил из рук, Федя подхватил, мгновенно проглотил и посмотрел на меня вопросительно.
- Федя, в чем дело, ты что – голодный? – спросил я.
- Отнюдь, - сказал Федя.
- Тогда в чем дело, почему ты сожрал этот, предназначенный вовсе и не тебе, бутерброд?
- Папаша, - сказал Федор обиженно, - почему нас, французских бульдогов, вы всегда подозреваете в дурных мотивах.
- Тогда объясни мне, почему ты это сделал, какие у тебя были мотивы?
- А что мне было, на него смотреть?
- Федя, не уклоняйся от вопроса.
- Чтобы не дать ему так низко пасть, - сказал Федя.
- Пусть бы упал.
- На пол, колбасой вниз?
- Пусть бы и вниз.
- А знаете ли вы, что это дурная примета, если бутерброд падает колбасой вниз.
- А если колбасой вверх?
- Не было такого случая.
- Не было случая, чтобы бутерброд упал колбасой вверх?
- В моей жизни еще не было случая, чтобы бутерброд упал на пол, - сказал французский бульдог Федя.

Попкарь Ара

Ара
--------------------
- Заебал этот попкарь. В прошлый шмон выкинул всю маргошу в парашу. Две миски наготовили на Новый год, пачка печенья ушла, две пачки маргарина и двенадцать спичечных коробков сахара.
- Мне протез сломал, зубной, - пожаловался зек по кличке Пожарник. - Я вынул, под подушку положил, чтобы отдохнуть, а он говорит что если зубы, то должны быть во рту и сломал пополам.
- Форточку закрывает, с прогулки время ворует, оскорбляет петухами, ключами бьет в спину и по голове...
- Что делать будем?
- А что ты ему сделаешь?
Весной восьмидесятого года я сидел в новом корпусе в восьмерке. В коридоре стоял один азербайджанец. Черт его знает, каким ветром его занесло в наш город на такую должность, как тюремный смотритель. У айзеров, обычно, презрение к ментовской профессии. Говорили, что там у себя в Баку он занимал немалую милицейскую должность, но залетел на чем-то серьезном, и сам Алиев сказал ему – уезжай из республики, иначе посажу. На Володарке он появился год назад. Видели его везде - и выводным, и коридорным, и на приемке, и в административном корпусе, какая-то работа была у него и по ночам в подвале. Вся тюрьма номер один о нем знала. Кличка у него была Ара, он на эту кличку отзывался.
Когда Ара дежурил по ночам, чтобы не заснуть, развлекался тем, что дразнил зеков.
Случилось это однажды, после ужина где-то часов около восьми, когда уже все начальство свалило из тюрьмы, и на двери, помимо засовов и внутреннего замка надели замок висячий. Ара открыл кормушку, подозвал к себе одного пацана с тракторного завода, который совсем недавно в тюрьме и психологически еще не освоился, тем более, что взяли его прямо со свадьбы от невесты, статья тяжелая – сотая, и говорит: "Как тебя зовут, малшик?"
Хотя ведь, сука, знает, как зовут. И про его дело и про статью все знает, но распрашивает. Кайфует. "О, тэбе балшой срок дадут. Уси-лен-но-го режима. Дэвушка есть. Жена. Молодой, красиви? Давай адрес, я ей привет от тебя передам. Вот ты здесь сидишь, а ее сейчас кто-нибудь ибет..."
Пацан на кормушку бросился, но Ара шустрый, успел захлопнуть крышку, смеется и говорит что-то по-свойму, по-азербаджански. От этого всем особенно противно.
А на другой день отоварка пришла. По правилам в нашей камере из пяти рублей с квитка, четыре шли на общак, а рубль каждый тратил как хотел. Зеку этот рубль потратить - головная боль. Большинство кидают в общак и тогда я заказываю у мамочки дефицитов – масла сливочного или сигарет Орбита с фильтром гродненской фабрики. А этот пацан, про которого я рассказываю, заказал на свой рубль аж сто коробков спичек. Правда мамочка столько не дала, дала семь. Он сел в углу и заточенным супинатором головки со спичек на газету стругает. Я ему говорю, ты что бомбу решил сделать. Нифига у тебя не получиться. А он мне говорит, а как тогда, все это хавать.
Не сцы, говорю, есть идея, в смысле - сцы.
Взяли мы брошенную, ничейную пидорскую кружку и помочились в нее, кинули пару столовых ложек соли, размешали и подогрели на спичках до кипения. Как раз к восьми часам успели. Пришел Ара сунул морду в кормушку –
- Где жених?
Ему:
– На, мент, попей чайку горячего. На морду, правда не попали, попали на грудь и на живот. Ох, как он по-чурбански завизжал. Ну, тут дэпэнси со своими казаками прибежал из административного корпуса, правда не стали даже камеру открывать. Погрозили всем, а на завтра утром, когда опер пришел на работу, начались разборки. Вывели всех в коридор с вещами, вытряхнули все кешеры на пол, перемешали, испачкали, слегка нас попиздили, заперли в башне на киче и по одному к оперу. Кого вызывают, назад не возвращается. Ну, я приготовился к самому худшему. Завели в кабинет. Сидит капитан, лысый, здоровый. Пацаны говорили, самбист, издевается страшно. Я думаю, что делать, если пиздить начнет, отвечать или закрываться. Опер видит, что я его боюсь и говорит, сядь, я тебя трогать не буду. Кто это сделал? Я говорю, не знаю, я спал, я этого не делал. Я знаю что это не ты. Тот, кто сделал уже сознался. Ты мне лучше скажи, в какой воде соль растворяется лучше в горячей или в холодной. Легкий вопрос. Я говорю, в холодной.
- Вот видишь, только ты знаешь правильный ответ. Поэтому вы сперва растворили соль, а потом нагрели кружку спичками. Значит ты это все придумал. Как тебя наказать – посадить на десять суток в карцер или перевести в другую камеру?
Нет ничего хуже, чем поменять зеку камеру. Ты уже прижился, оброс, тебя уважают, ты занял свое место, у тебя есть друзья, твоя семья. Твое пацанское место за столом, твоя шконка у окна. И я говорю, лучше на кичу. А он меня раз, и в другую камеру. Сука!

Умножающий знания умножает печаль.

"Мерзавцы, как вы смеете!" - кричала она по-английски, - я пожалуюсь вашему хозяину!
На углу второй Брайтон стрит и Брайтон Бич авеню два работника-латиноса с виноватым видом, опустив головы, ковырялись в лотках овощной лавки.
Рабинович с партнером вышли из своего магазина на другой стороне улицы и наблюдали эту сцену.
- Ух, - вырвалось у Рабиновича.
- Что? – спросил партнер.
- Росомаха, - сказал Рабинович.
- Иди, помоги ей, - сказал партнер.
- Ты думаешь она нуждается в моих услугах.
- Еще бы, - сказал партнер, - смотри какие ноги, какая шея, грудь. Блондинка.
- Искусственная, - с сомнением сказал Рабинович.
- Какая тебе разница! - воскликнул партнер.
Рабинович, словно горную реку, перешел улицу на красный свет.
- May I help You?
 По-английски Рабинович говорил с акцентом попугая какаду, но эту фразу  произносил практически без акцента.
Она смерила Рабиновича взглядом и сказала по-русски:
- Они меня оскорбили.
- Действием? – поинтересовался Рабинович.
- Словом, - сказала блондинка.
- А как именно? - спросил Рабинович взволнованно.
- Вам это действительно интересно? – спросила она.
- Чрезвычайно, - сказал Рабинович.
- Я нюхала помидоры, - ответила блондинка. - А что вы так на меня смотрите. Я их всегда нюхаю. Потому, что есть такие, которые пахнут помидорами, другие без запаха, а некоторые так уже вообще...  И один из этих, - она показала пальцем на латинос,  - говорит второму, смотри эта тоже нюхает. Знаете, что тот ему ответил?
- Нет, не знаю.
- “Me follo ella en el culo”.
- Что это значит?
- Я бы трахнул ее в задницу.
- Вы понимаете их язык?
- Да, я была учительницей испанского языка в средней школе.
- Умножающий знания умножает печаль, - сочувственно сказал Рабинович.

Первая любовь Кренделя.

------------------------------------------
Знаете ли вы, что такое объебон. Нет, вы не знаете, что такое объебон. Объебон - на тюремном жаргоне обвинительное заключение.
Эх, Зоя Семеновна, Зоя Семеновна. Где ты сейчас. Весталка, жрица любви, иеродула – ебать тебя в сраку.
Зоя Семеновна Коробчиц – следователь по особо важным делам управления МВД города М. Ее специализация – преступления на сексуальной почве.
Зоя Семеновна – человек одаренный. Это тупые следователи из провинции пишут обвинительные заключения корявым казенным языком и списывают друг у друга , а Зоя Семеновна сочиняет объебоны сама. Зоя Семеновна пишет красиво.
"Половое сношение с неизвестным мужчиной в желтой куртке по имени Станислав в туалете на вокзале.
Будучи в нетрезвом состоянии, находился на задней площадке троллейбуса номер два. В присутствии несовершеннолетних демонстрировал половой член в состоянии эрекции, что полностью опровергает утверждение обвиняемого, в том что он, якобы, обнажил половой член с целью мочеиспускания."
Поскольку в мои обязанности входит вечернее чтение объебонов с выражением, я заметил и выделил гений капитана Коробчиц из общего потока унылого ментовского логоса.
- Какая у тебя статья?
- 115–я.
- Кто у тебя следователь?
- Коробчиц.
- Объебон есть?
- Есть.
- Так чего ты молчишь, давай сюда.
Кренделя, молодого насильника, переведенного к нам с малолетки, с утра вызывают к следователю. Он берет с собой тетрадку в клеточку, купленную в тюремном ларьке, карандаш. Возвращается Крендель только вечером. Я беру из его слабых дрожащих рук тетрадку и читаю:
"Эрекция, оральный, пенисо-вагинальный, анальный. Педофилия, геронтофилия, некрофилия, флагелляция."
- Крендель, - подступаю я к нему с вопросом, - что это все значит?
Крендель молчит.
Садимся ужинать. Крендель к столу не садится. Расстилает себе полотенце на шконке, ставит на полотенце миску, кладет хлеб.
- Крендель, в чем дело? Что случилось? Ты что обиделся. Садись за стол.
- Не могу, пацаны. Мне нельзя. Я - пидарас.
- В каком смысле?
- В самом, что ни на есть прямом.
Крендель рассказывает историю.
У Зои Семеновны на четвертпм этаже городского управления МВД большой кабинет. Стол, стулья, сейф, пишущая машинка и медицинский топчан, покрытый клеенкой. Зоя Семеновна отпускает конвой и закрывает дверь на ключ. Зоя Семеновна в гражданском, красиво одета и приятно пахнет духами Жасминовые. На вид ей не больше сорока. Предлагает сесть, угощает сигаретой с фильтром. Расспрашивает ни о чем: о здоровье, о тюремной еде, об отношениях с сокамерниками.
Вдруг неожиданно спрашивает у Кренделя:
- У тебя большой член?
- Не знаю – отвечает Крендель.
- Возьми, померь,- говорит она и дает ему школьную линейку.
Крендель отказывается.
- Ты хочешь, что бы я позвала конвой?
Крендель поворачивается спиной к следователю и меряет. Называет цифру. Зоя Семеновна записывает.
- А в состоянии эрекции? - спрашивает Зоя Семеновна.
- Это как? – говорит Крендель.
Зоя Семеновна объясняет.
- Ты запиши это слово в тетрадку, пригодится, - говорит она.
Крендель записывает. Зоя Семеновна повторяет свой вопрос.
- Не знаю – говорит Крендель недоуменно.
- Ну, как же так говорит Зоя Семеновна. Как это можно быть таким равнодушным к самому себе. Ну, давай мерять.
- Ну, эта вот...
- Да, говорит Зоя Семеновна, добейся эрекции путем онанизма.
- Не получится – говорит Крендель.
- Получится, я тебе помогу.
В процессе достижения цели Зоя Семеновна задает вопросы по уголовному делу: Сколько вас было? Кто был первым? А после него? А ты что делал?
Крендель рассказывает все подробно. Зоя Семеновна задает еще и еще много вопросов. Когда Крендель запинается, она бьет его по щеке, но Крендель не чувствует боли, удар по щеке доставляет ему удовольствие. И Крендель рассказывает, рассказывает, рассказывает...
- Хорошо, - говорит Зоя Семеновна, - теперь можно и замерять.
- Зачем это все?
- Это необходимо для следствия – объясняет Зоя Семеновна, садится за пишущую машинку и двумя руками, как машинистка, быстро печатает протокол допроса.
- Распишись.
Только сейчас Крендель понимает, что произошло. Отказывается.
- Хорошо, говорит, Зоя Семеновна, тогда будем делать сулико. И поясняет. Я должна взять у тебя секрет простаты и указывает на топчан с клеенкой....
Потрясенная рассказом камера молчит.
- Сука, - говорю я, эсэсовка, Эльза Кох. Нужно жаловаться прокурору. Проси у попкаря перо и чернила, будешь писать заявление. Я тебе помогу.
- Не могу, говорит Крендель, закрывает лицо руками и рыдает.
- Ты что, Крендель?
- Не могу, не хочу, не буду! Я ее лю-бл-ю-ю!

Ночной зефир струит эфир...

---------------------------------------------------------
Чтобы работать по ночам нужны большие яйца. Таксистов в NY убивают рано утром с четырех до пяти. Загадочный, необъяснимый факт...
Конечно, ночной шифт лучше, чем дневной. Это вам любой таксист скажет. Самое главное, нет трафика. Город пустой. Из одного конца Манхеттена в другой я вас за сорок минут запросто закину, только заплатите мне по счетчику. Ночной клиент веселый, обкуренный, пьяный, праздный, ебливый, чевые дает щедро, на счетчик, что он у тебя там показывает, внимания не обращает. Если все заладилось, метешь город до пяти утра, а в пять в Ла Гвардию, в самый дальний терминал: Бостон-Вашингтон Шатл – там все наши собираются и пакистанцев с индусами, которые имеют привычку линию ломать, быстро из очереди выкидывают. Часик на заднем сидении, сложившись сорокалетним эмбрионом еврея, перекемарил, и разбуженный гимном СССР, который с раннего детства, со школы, с армии, с камеры номер 90 в следственном изоляторе на улице Володарского, с последнего утра в СССР на таможне в Бресте, ровно в 6 утра звучит в твоей голове. Только отлил под ноги, прикрывшись дверцей, слегка опечалившись, что четыре года сидения в такси делают свое дело и струя уже не та, что раньше, когда с двух метров попадал в консервную банку, как уже вздрогнула очередь, напряглась, сократилась, подобно гигантской конечности, по которой пропустили электрический ток – это первый шатл из Вашингтона – столицы нашей родины. 350 человек - 350 клиентов, один из них мой. Мечта таксиста: порядочный белый мэн в европейском костюме с небольшим количеством груза. Командировочные тратит без счета, только дай ему квитанцию. Сядет и скажет по английски : не можешь ли отвези меня, братец-уксус, в город Желтого Дьвола - Манхеттен. Отчего ж не отвезти, барин, за двадцатник и пятерочку тип. Уже и 300 лошадок своих запряг, восемь горшков. Бензина полный бак, 200 миль без заправки в любую сторону прекрасной страны Америки, где Свобода, Счастье, Равенство и Братство, для всех кроме меня...
Saturday night fever в Манхетене это - действительно сумашедствие, где ты единственный, кто должен сохранять здравый рассудок, потому что кормишь семью и платишь кредит банку за медаль: двести штук, плюс 12% годовых на 5 лет, как 5 лет усиленного режима на Опанского. Посчитайте сами, сколько это получается. Поэтому приходится отбросить нахуй всю врожденную свою интеллигентность и стать санитаром леса...
Уже было около двух, город притих и работу можно было взять только в специальных местах, которые нужно знать. Таксист, если он работает по ночам, обязан держать в голове карту всех самых злачных точек Нью- Йорка и помнить, что карта эта динамическая и подходить к ней следует, как к постоянно изменяющейся реальности, данной нам в самых необычных ощущениях. Скажем в восемь пи эм Манхеттен совсем не тот, что в одиннадцать, а в два часа, вообще совсем другой город. Я встал в Вилладже возле Блу Нот и не успел даже поставить переключатель скоростей на паркинг, как ко мне на заднее сидение плюхнулась пара: араб в этой своей куфии, но в европейском костюме и молодая блондинка. Вези в Валдорф Астория, сказал араб таким тоном, который местные себе обычно не позволяют, и ткнул меня пальцем в спину. Я сразу понял, что он решил перед телкой своей выебнуться. Залетный и не знает, что со сферой обслуживания в NY так никто не разговаривает. Такой тон пробуждает в водителях такси классовое чувство, и здесь в городе, где все равны и свободны нахуй, быстрая оборотка не заставит себя ждать. Не то, чтобы мне никогда прежде не грубили и пальцем в спину не тыкали, но в данном случае кто, араб, у которого арафатка свободным концом уложена на плече так, чтобы изображать силуэт Палестины без Израиля и молодая телка, должен признаться, красивая. Выебываться перед красивой телкой - последнее дело. За это у нас в пионерлагере Ленинец пиздили...
Когда он воткнул в меня палец, она хохотнула и сказала ему ласково: "Мухаммед, перестань".
Со мной такое бывает иногда, мурашки пойдут по голове и жар в лице и необыкновенная концентрация чувст и мысли и я вижу все, что будет с опережением на несколько секунд и ужасная сила и ловкость в руках и нечувствительность к боли...
О том, что что-то не так они поняли только тогда, когда я выскочил на Парк авеню и не останавливаясь на красный свет, разогнв машину до 70 миль в час, пошел на надвигающийся на нас Пан Американ билдинг. Я знал, что они не местные и про этот проезд внутри билдинга не знают. Араб взвизгнул от ужаса, когда мы вошли на вираж внутри сложной конструкции, которую гениальные американские архитекторы устроили над Гранд Централ, а телка стала блевать. По запаху желудочного сока и спиртного я понял, что араб ее изрядно напоил. И подумал, как противно должно быть внутри даже очень красивой телки...
Возле Валдорфа я резко ,с визгом тормозов и запахом паленой резины остановился, заставив их, подчиняясь законам Ньютона, церемониально как японцы поклониться мне аж до самого пола.
- Бля, воскликнул я, как мог по-английски, который в такие звездные минуты поднимается из глубин подсознания, заложенный туда магнитофонным курсом Илоны Давыдовой, - вы мне засрали весь салон, мне теперь всю ночь тачку отмывать!
- Это твоя работа, - сказал араб, достал стольник из пачки кешака, собранного в петлю золотым зажимом и бросил на пол. - Keep Change, - сказал он.
Мои пассажиры вылезли, подбежал дорман и завопил, чтобы я сваливал побыстрее, потому что сейчас подъедет свадьба на длинных белых лимузинах и меня заблокируют до утра.
На девяносто шестой и первой есть мойка с заправкой, которая работает круглосуточно, вот туда я и погнал свою тачку. От запаха блевотины у меня разболелась голова. Мысли, чтобы достать смятый стольник который бумажным корабликом плавал в лужице полупереваренного ужина за 500 баксов из Tower on the Green, меня, конечно, посещали, но я сказал себе Фима, если ты сейчас возмешь эти грязные нефтяные мусульманские деньги, я, блядь, перестану тебя уважать.
- Сеня, - сказал я хозяину заправки Сене Зуперману по кличке Сеня-супер, - мне нужно тачку помыть.
- Загоняй, - сказал Сеня, - сейчас пойду мойку включу.
- Мне изнутри нужно помыть.
- Что наблевали? - спросил Сеня - сам в прошлом таксист.
- Я приоткрыл заднюю дверь, Сеня заглянул в салон.
- Понимаешь старик, изнутри помыть некому, я латиносов ночью не держу, не выгодно. Есть у меня один джамейкен, но он не согласится.
- Почему? - спросил я.
- Он не по этим делам. Я его на магазинчике держу. Ну, он еще чем-то своим приторговывает. Я в его дела не лезу, но с тех пор, как он появился, эти из Гарлема перестали меня дергать. Он колдун, он мою собаку вылечил.
- Так как мне быть? У меня ночной шифт пропадает, только начал.
- Возьми сам вакуум в бытовке и отсоси.
- Сеня, что за базар такой между пацанами 'отсоси'.
- А как правильно?
- Пропылесось.
- Неужели есть такое слово. Вот бля, я в этой эмиграции стал забывать русский язык.
- А запах? Как мне убрать запах?
- Я тебе дам китайскую вонючку, 'ночной зефир' называется
- Где пылесос?
- В бытовке, только постучись.
- Он спит?
- Нет не спит, он никогда не спит. Так из вежливости постучись. Учти он хоть и черный, но не простой. Ну, так что, включать мойку? С тебя двадцатник будет за все кругом-бегом вместе с ароматизатором.
- Возьми в машине на полу за задним сидением, - сказал я. - Кeep change.

В бытовке было темно, я подсвечивал себе мобильником.
- Что ищешь в темноте? - Торжественно спросил голос с низким африканским тембром.
- Абсолютный вакуум, – в тон ему ответил я.
Он блеснул зубами и я понял, что ответ ему понравился.
- Возьми справа от двери.
- Сеня сказал, что я вонючку могу себе выбрать.
- Какую тебе?
- 'Ночной зефир', - произнес я по русски, не зная как сказать это по английски.
- Ночной зефир струит эфир, - ответил он.
- Шумит, Бежит, Гвадалквивир, - отозвался я.
Мы рассмеялись.

Тот, сеструху которого я ебал.

--------------------------------------------------------
В тире было пусто и темно. Только в свете настольной лампы в дальнем углу сидели два мужика и один из них из горлышка бутылки пил вино. На электрической плитке жарились куски колбасы. Один из мужиков переворачивал колбасу в сковородке ножом.
- Пострелять? – спросил у меня один из них.
- Да пострелять, - отозвался я.
- Выстрел, тысяча рублей – сказал второй, как бы не мне, в сторону, довольно пьяным голосом.
- Раньше стоило две копейки, - сказал я.
- Две копейки, - вскинул он на меня глаза. Блядь! Ты помнишь время, когда выстрел стоил две копейки?
- Да, сказал я. - Мы с братом каждую пятницу после школы ездили в этот тир и простреливали все деньги, что успели на завтраках накопить за неделю. У меня плохое зрение и я научился целиться двумя глазами. Помню хозяин тира даже вскрикнул, когда увидел как я это делаю.
- Наверное зверюшек выбивал, мельницу, - сказал тот что пил иронически.
- Все бомбы выбивал, - сказал я гордо, - вполоть до самой маленькой.
Один мужиков подошел ближе посмотрел на меня внимательно и сказал:
- Я тебя знаю. Ты мою сеструху ебал. Ирку такую маленькую. Она под мальчика стриглась. А я на гитаре играл и у меня волосы длиннее чем у нее были. Помнишь?
- Да, сказал я, - я тебя узнал, но ты здорво изменился с тех пор.
- Десять лет пил, - сказал он. - Беспробудно, каждый день. Уже кости начали ломаться и я, когда второй раз в больницу попал, понял, что нужно притормаживать. Только курю много. Две пачки Примы в день выкуриваю.
- Хочешь со мной выпить, - спросил второй. Только у нас стаканов нет?
- Могу и без стаканов, - сказал я и понял, что сразу же заслужил их расположение.
Я глотнул из бутылки и по вкусу узнал плодово-ягодное по рубль двадцать две.
- Закусывай, сказал тот, сеструху которого я ебал, и протянул мне на финке с наборной ручкой кусок колбасы.
- Что за она, - спросил я немного опасаясь отравиться.
- Домашняя пальцем пиханая, - сказал он. Да не сцы, за качество отвечаю.
- Так как на счет пострелять. Берешь десять выстрелов, один бесплатный? - спросил тот который пил.
- Сколько выстрелов будет на доллар? – спросил я.
- На доллар, - захохотал тот, что пил. - У тебя есть доллар?
- Есть.
- Дай хоть посмотреть, ни разу не видел этого доллара, - сказал тот, сеструху которого я ебал.
- Я достал из кармана кошелек и дал ему доллар.
- А это кто? - спросил он, показывая на портрет в парике.
- Вашингтон, - сказал я.
- Типа нашего Ленина?
- Типа того.
- Так ты американец? - спросил тот, который пил.
- Нет, он наш, русский - сказал второй. - Мы с ним в одной школе учились. Он мою сеструху ебал, а потом уехал в Америку.
- Это даже хуже, - сказал второй. - А я убивал американцев, неожиданно добавил он.
- Ну, что ты гонишь, где ты мог их убивать, - сказал тот, сеструху которого я ебал.
- В Чечне в девяносто девятом одного негра замочил.
- Почему ты думаешь, что он американец?
- Так негр же, а кто еще.
- На каком языке он разговаривал? – спросил я.
- Забыл спросить, - сказал второй и мы все засмеялись.
- Давай знакомиться, - протянул он мне руку.
Тот, сеструху которого я ебал, понял, что я не помню его имени и представился:
- Сережа.
Толя, как бы вспомнив что-то вдруг обернулся и ушел в темноту.
- Кончай в умывальник сцать, - крикнул ему вдогонку Сергей.
- А где мне? – отозвался Толя.
- Иди, блядь, на улицу.
- На улице женщины и дети, - сказал Толя. Я все смою.
- Он что в самом деле был в Чечене? - спросил я.
- Мы вместе были, - сказал Сережа, сеструху которого я ебал.
- Он из Москвы, но не стал возвращаться. Говорит, что чехи там тысячами по улицам ходят. Он не может этого терпеть. А у нас Беларуси, говорит, пока относительно чисто.
Скоро вернулся Толя. Он сделал еще глоток вина, съел кусок пальцем пиханой и спросил:
- Так как на счет пострелять?
- Вы так и не ответили, - сказал я, - сколько выстрелов на доллар.
- На доллар ты можешь выстрелить из танка, что напротив Дома Офицеров стоит, - сказал тот, сеструху которого я ебал.

ФБ дискуссия.

Roust Semy: Юмор понятен, но невежественная подача не просто праздника, а полноценного и очень глубокого смысла жертвоприношения не понял отец детей, которых хотел вытащить из постели, но не смог... Жаль. А еще Рабинович. Бан.

Владимир Рабинович: Ну, так просветите. В чем сакралность истории с шизофреником, который, увидев сон или услыхав голоса, решил зарезать своего ребенка. Еврейские народные сказки племя варваров воспринимает буквально и режет, и режет, и режет уже полторы тысячи лет и баранов и верблюдов и детей и женщин и мужчин и нет никого наверху, кто бы мог остановить этот нож.

 Давно уже в цивилизованном мире никто не совершает публичных жертвоприношений. Христиане заменили кровь вином, тело - хлебом. А евреи, если и принесут с утра  в жертву какого-нибудь бройлерного цыпленка, то вечером, собравшись за семейным столом, кушают куриный бульон с мацоболами и вздыхают.

(no subject)

Я считаю, что в отношении вегетарианцев может быть допустимо людоедство, поскольку они стоят в начале пищевой цепочки. (ИдиотЪ)