Category: образование

Category was added automatically. Read all entries about "образование".

Стеб во время чумы


---------------------------------------
Даниял Бамматов-Париславский (Даниял Бамматов):
Старая центральная мечеть в Каспийске сегодня приняла тысячи молящихся.  Не понимаю,  зачем вся эта хуета  с дистанционным обучением, приемом больных и блокпостами между городами,  с многомиллионными ущербами бюджету?  Одна показуха.

Владимир Рабинович:     Все по плану, Даник.  Пошел процесс естественного отбора. Сиди дома. Не выпускай родных.  Держись!

Даниял Бамматов-Париславский:
Сидеть и ждать. Я так не могу. Нужно что-то делать. Но что?

Владимир Рабинович:  Спроси евреев, они знают  способ  выхода из любой ситуации.

Даниял Бамматов-Париславский:  Евреи все уехали в Израиль. Осталось человек 300, в основном  в Дербенте.

Владимир Рабинович:  Там должен быть Мойша - маленький лысый в очках.  Спроси у него.
Даниял Бамматов-Париславский: Как спросить?
Владимир Рабинович:  Скажи - «Водкен ай ду?»

Даниял Бамматов-Париславский:  У наших евреев нет таких имен.

Владимир Рабинович:   Если на 300 евреев нет ни одного Мойши, значит это не евреи.

Даниял Бамматов-Париславский:  А кто же они тогда?

Владимир Рабинович :    Возможно -  спартанцы.
Даниял Бамматов-Париславский : Дербентские евреи - это потомки младенцев, оставшихся живыми, после того, как их сбросили со скалы.

Фельдмаршал, Кнырь и Отелло.

--------------------------------------------------------
- Ты откуда такой? - спросил Фельдмаршал пацанчика в тюремной униформе, который только вошел в камеру и топтался возле двери с большим мешком за спиной, как персонаж рассказов писателя Короленко.
- Я с малолетки. Кнырь моя кликуха. Может слыхали? – ответил юноша.
- Как же, - сказал Фельдмаршал, который обожал такого рода розыгрышы новичков. – Вся Володарка говорит о Кныре.
- Я на стреме стоял, - сказал Кнырь.
- И что, даже не попробовал? – нарочито изумленно спросил Фельдмаршал.
- Очередь не дошла.
- А если бы дошла, попробовал бы?
- Не знаю, - сказал Кнырь. - Попробовал бы. У меня самый большой из пацанов член.
- А почему ты Кнырь?
- Потому, что самый тонкий, - сказал Кнырь.
Камера, которая бросила ради зрелища свои дела и собралась амфитеатром за спиной у Фельдмаршала, засмеялась.
- А что у тебя в кешере? - спросил Фельдмаршал, вдохновленный первыми аплодисменрами. Он сразу заметил некоторую Кныря нервность в отношении огромного мешка за спиной.
Подросток бросил кешер на пол упал сверху и зарыдал:
- Я не виноват!
- В чем, - как опытный педагог, который ведет дознание провинившегося школьника в учительской, - спросил Фельдмаршал.
- Я не виноват, что он красный.
- Кто красный?!
- Свитер, свитер!
- Кнырь, - сказал Фельдмаршал, - встань, умой лицо холодной водой и расскажи все камере по порядку.
Кнырь сел на мешок и сказал:
- А хули там рассказывать. Меня в этом свитере повязали. Это мой детский, в котором я еще в школу ходил, потому, что я не расту почти. Следователь сказал, что в первый же день, когда я попаду на взросляк, со мной сделают то же, что мы пионервожатой.
- Она была просто пионервожатой, или старшей пионервожатой?
- Просто.
- Я надеюсь, что судьи примут это к сведению.
- А почему вы решили трахнуть эту пионервожатую хором.
- А потому, что она поступала несправедливо. Она некоторым нашим пацанам еще в прошлом году на 3-й смене давала, а некоторым не хотела давать вообще. Мы же не просто так ее завалили, мы с нее мужика из профилактория согнали. Мужик кинул и убежал. А что еще оставалось после этого делать....
- Ну, а что будем делать со свитером? – спросил Фельдмаршал.
- Я его порву, - сказал Кнырь.
- Покажи вещь, - сказал Фельдмаршал.
Кнырь взял мешок за уши и вывернул на пол камеры.
- Вот, - он вытолкнул ногой из кучи одежды старенький, заношенный шерстяной свитерок красный, как фонарь в фотолаборатории.
- Какой ужас! – воскликнул Фельдмаршал. – Ты носил этот пидорский свитер!
- Да, - опустил голову Кнырь, - но я не знал, что он пидорский.
- Незнание законов не отменяет твоей вины. Должен был знать! Что с будем с ним делать? - обратился к аудитории Фельдмаршал.
Камера смеялась. Не смеялся только зек, который неделю назад задушил руками свою жену и которому Фельдмаршал на приемке присвоил кличку “Отелло”. Не смеялся Отелло потому, что не понимал их скорый полублатной язык, да и жизнь этих городских ему была не очень понятна.
- Ну, вот, что сказал Фельдмаршал, - для того чтобы проверить искренность твоих намерений, мы подвергнем тебя испытанию. Порвешь этот свитер с трех раз на три части.
- Конечно! – воскликнул Кнырь, схватил свитер, наступил на ногой и принялся тянуть за рукав.
- Так не честно, - сказал Фельдмаршал, без ног, одними руками.
Отелло не выдержал, выступил из толпы столкнул Кныря со свитера, вырвал из рук рукав и сказал:
- Навошта ты рэч сапсуеш. Калі табе не патрэбен, я яго сабе забяру.
- Ты будешь пидорский свитер носить? Да он на тебя не налезет, - сказал Кнырь.
- Нахер мне твой свицер сто гадоу усрауся насiць. Я з яго добрых нiтак нараблю, - сказал Отелло.
- Зачем тебе нитки? - спросил Фельдмаршал.
- Вяроўку спляту.
- А веревка зачем?
- Спатрэбіцца. Можа хто з вас захоча павесіцца.

(no subject)

- Ты слишком многого требуешь от природы для себя, - сказала ей подруга. - Зачем это нужно - второй диплом. Ты же не хочешь, чтобы природа отдыхала потом на твоих детях.

Красивая училка.

---------------------------------
Сегодня в первый раз, после начала учебного года, забираю своего младшего сына из школы. Группу четвероклассников выводит в школьный двор симпатичная блондинка.
- Хай, - говорит она мне и протягивает прямую, как дощечка ладонь, - я мисис.... Имя я сразу же забыл.
- У тебя красивая училка, - говорю я Боре.
- Это плохо, - вздыхает Боря.
- Почему ты так думаешь, сынок?
- Красивая, значит злая, - отвечает мой умудренный жизненным опытом маленький человек.
- Откуда ты это знаешь?
- У нас в первом классе была красивая училка, так она никому не давала во время урока в туалет сходить.
- Ну, одна красивая и злая ничего не значит, - пытаюсь возразить я.
- Есть еще одна, - говорит Боря.
- Кто?
- Наша мама.

Абгемахт.

--------------------------------------------------------------------------------------------
Из аудитории, где проходил экзамен по методике преподавания истории и обществоведения в средней школе вышел капитан Иванов. Лицо и шея его были ярко красного цвета, капитан вытирал свою раннюю лысину носовым платком.
- Да ей хер сдашь, - сказал он подавлено. Ты, Рабинович, даже и не дергайся. У блядь, росомаха. В джинсах ходит. Но попец у нее знатный, - сказал капитан, - и руки еще совсем молодые.
- Кого ебать, седьмая ходка, - сказал Рабинович нарочито противным голосом и сделал перед носом капитана Иванова сложный узор двумя пальцами, похожий на скрипичный ключ.
- В смысле? - спросил капитан.
- Третий раз иду сдавать. Если завалю, отчислят, пойду в армию. Возьмёшь меня к себе?
- Ай, пиздобол ты, Рабинович - сказал капитан Иванов. - Дай лучше американскую закурить.
- Последняя осталась, ты же знаешь правило - последняя в себя.
- И больше нет?
- Есть. Купи у меня блок за двадцать рублей.
- За двадцать рублей я человека убью, - сказал капитан Иванов.
- На чем завалился? – спросил Рабинович.
- Вытащил вопрос: Роль литературы в преподавании истории и обществоведения в средней школе. Ну, я ей и говорю, что литература способствует преподаванию истории и обществоведения в средней школе. А она, сука, у меня спрашивает: Что, всякая литература способствует преподаванию истории и обществоведения в средней школе? А я как лох повелся и отвечаю, что типа да, всякая литература способствует преподаванию истории и обществоведения в средней школе. А она спрашивает, а этот Один день Ивана Ивановича способствует преподаванию истории и обществоведения в средней школе. А какого, нахуй Ивана Ивановича, я не знаю. Ну, и ляпнул, что способствует преподаванию истории и обществоведения в средней школе. А она меня из аудитории выгнала. Сказала:
«Капитан, никогда ты не будешь майором». А я спрашиваю, так что теперь делать, я заочник, у меня отпуск кончается? Она говорит: Идите, читайте художественную литературу, которая способствует преподаванию истории и обществоведения в средней школе. Где, бля, взять этого Ивана Ивановича?
- Новый мир , одиннадцатый номер за 1962 год, - сказал Рабинович.
- У тебя есть? – спросил капитан, - дай почитать, я тебе проставлю.
- Ну, что я пожалуй пойду, - сказал Рабинович капитану. Если что, считай меня...
- Сионистом, - вставил капитан. - Иди, иди с такой бородой. Она тебе сейчас все по одной волосинке выщиплет.
- Как ваша фамилия? – спросила экзаменатор – молодая женщина лет тридцати. Она стояла возле окна и смотрела на улицу. Роста в ней было под метр восемьдесят , хорошая фигура, но портила все непропорционально большая голова.
Рабинович посмотрел на джинсы и разочарованно подумал: «Польский самопал. Брутас голд, такой бля и фирмы-то не существует.» - и вдруг понял, что от волненения говорит это вслух.
- Как ваша фамилия? – спросила экзаменатор.
- Рабинович, - сказал Рабинович.
- Вы что, анекдоты сюда пришли рассказывать? – спросила она.
- Ничего себе, баскедболистка, - сказал Рабинович опять вслух.
- Да, я занималась в молодости баскетболом, - ответила не без гордости экзаменатор.
- Ну, так забрось меня маленького в свою сетку, - сказал, уже не пытаясь себя сдержать, Рабинович.
Экзаменатор посмотрела на Рабиновича весело и спросила:
- Вот вы сказали, что у меня самодельные джинсы, а где взять фирменные?
- У меня есть ваш размер Левис. Оригинальный, штатовский. Отдам, как взял - за стольник.
- Давайте сюда вашу зачетку, - сказала экзаменатор.
- И капитану, если можно тоже, пожалуйста.
- Тогда за восемьдесят, - сказала экзаменатор.
- Абгемахт, - сказал Рабинович.

Умножающий знания умножает печаль.

"Мерзавцы, как вы смеете!" - кричала она по-английски, - я пожалуюсь вашему хозяину!
На углу второй Брайтон стрит и Брайтон Бич авеню два работника-латиноса с виноватым видом, опустив головы, ковырялись в лотках овощной лавки.
Рабинович с партнером вышли из своего магазина на другой стороне улицы и наблюдали эту сцену.
- Ух, - вырвалось у Рабиновича.
- Что? – спросил партнер.
- Росомаха, - сказал Рабинович.
- Иди, помоги ей, - сказал партнер.
- Ты думаешь она нуждается в моих услугах.
- Еще бы, - сказал партнер, - смотри какие ноги, какая шея, грудь. Блондинка.
- Искусственная, - с сомнением сказал Рабинович.
- Какая тебе разница! - воскликнул партнер.
Рабинович, словно горную реку, перешел улицу на красный свет.
- May I help You?
 По-английски Рабинович говорил с акцентом попугая какаду, но эту фразу  произносил практически без акцента.
Она смерила Рабиновича взглядом и сказала по-русски:
- Они меня оскорбили.
- Действием? – поинтересовался Рабинович.
- Словом, - сказала блондинка.
- А как именно? - спросил Рабинович взволнованно.
- Вам это действительно интересно? – спросила она.
- Чрезвычайно, - сказал Рабинович.
- Я нюхала помидоры, - ответила блондинка. - А что вы так на меня смотрите. Я их всегда нюхаю. Потому, что есть такие, которые пахнут помидорами, другие без запаха, а некоторые так уже вообще...  И один из этих, - она показала пальцем на латинос,  - говорит второму, смотри эта тоже нюхает. Знаете, что тот ему ответил?
- Нет, не знаю.
- “Me follo ella en el culo”.
- Что это значит?
- Я бы трахнул ее в задницу.
- Вы понимаете их язык?
- Да, я была учительницей испанского языка в средней школе.
- Умножающий знания умножает печаль, - сочувственно сказал Рабинович.

Мишка Кесс.

Мишка Кесс.
-------------------------
Я родился в 1950 году. Что-то сдвинулось в генетике моих родителей, тяжело переживших войну, и я появился на свет уже зрелым, умудренным жизненным опытом мужчиной, поскольку природа понимала, что времени для жизни, у человека случайно рожденного в промежутке между мировыми войнами совсем немного.
Уже случились первая и вторая мировые войны, и третья по счету должна была начаться вот-вот, и по всем признакам избежать ее было нельзя, даже если спрятаться в школьной раздевалке, откуда в октябре тысяча девятьсот шестьдесят второго года старшеклассники, выносили стояки с вешалками. Позвонили из Гороно и приказали приготовить атомное бомбоубежище в подвальном помещении 45-й средней школы для использования по прямому назначению. А старую подшивку газеты Комсомольская Правда по распоряжению директора по фамилии Седура пустили на изготовление головных уборов в виде пилотки-кораблика для защиты младших классов от альфа и бета излучения.
Учительница по физике сказала, что альфа излучение не страшно, его можно задержать двойным листом газеты, а гамма излучение можно остановить только толстым слоем свинца, того самого металла, из которого я плавил тюшки. Но где было взять столько свинца, чтобы защитить нас всех.
Я был крупным специалистом в этом деле, и пацаны с нашей улицы заказывали мне большие тюхи для броска и маленькие для боя.
Однажды я утащил из зубопротезной лаборатории моего папы, который имел патент и работал на дому, коробку мелкого, чистого отливочного песка и некоторый запас свинца. Форму для отливки я делал электрической лампочкой. Мои тюшки оказались лучшими на сельхозпоселке и я получил много заказов. Свинец быстро кончился и мне посоветовали сходить и накопать пуль на месте взорванного и сгоревшего в начале войны склада в районе Севастопольского парка.
Звали его Миша Кесс. Это был известный на весь сельхозпоселок малолетний бандит. Врачи признали его идиотом и в школу он не ходил. Говорили, что в прошлом году он ударил ножом десятиклассника. Все его боялись. Он был старше меня, но по весу и по росту мы были равны. Мишка сидел на корточках и рыл землю руками, когда я подошел и стал копать лопатой на почтительном от него расстоянии. Он заметил меня, достал нож, приставил к мому животу и предложил выложить на траву содержимое карманов. В карманах, кроме яблока, ничего не было. Он забрал яблоко и сказал:
- Заебись, что с лопатой. Теперь ты мой раб. Что ищешь?
- Пульки, - сказал я, - плавить свинец для тюшки.
- Тогда копай не там где ты копал, - сказал он, - там ничего нет, а здесь.
И он, как в игре, воткнул в землю свой нож. Я стал копать в том месте, где он указал, и сразу наткнулся на россыпь полных тяжелых винтовочных пуль. Набралось целое ведро.
-Много, мне столько не нужно, - сказал он.
Мы развели костер и в консервных банках стали выплавлять из пулек свинец. Он сказал, что хочет отлить из свинца кастет, но у него нет формы. Я предложил ему услуги отцовской литейки и сказал, что могу вылепить форму из воска и отлить в гипсе. Я знаю как это делать.
Он посмотрел на меня недоверчиво и сказал:
- Ладно, ты мне мозга не еби, - давай копай, там еще кое-что есть.
Вел он себя беззлобно и было в его внешности неряшливого гнома что-то располагающее. Я охотно подчинился. На глубине около метра лопата ударилась в металл.
- Подожди, сказал Мишка, залез в яму, стал разгребать руками и вытащил артиллерийский снаряд. - Положим в костер, - сказал он.
- Взорвется, - сказал я.
- Не сцы, не взорвется, - сказал он уверенно.
Мы положили снаряд в костер. Я отбежал и спрятался в яму.
- Иди сюда! Взорвется! - позвал я Мишку из укрытия
- А мне похуй, - сказал он, сел возле костра и принялся есть мое яблоко.
Снаряд не взорвался. Только, когда нагрелся, хрюкнул и из задней части корпуса снаряда потекла в костер вязкая масса и загорелась желтым пламенем.
- Это тол, сказал он. - Им мужики рыбу глушат.
Он зацепил палочкой вязкую массу, остудил, снял ботинки и стал втирать между пальцев.
- От грибка хорошо, - сказал он.
- Почему ты ходишь с ножом, спросил я?
- Все с ножами, сказал он.
- Я без ножа.
- Ты без ножа, и я у тебя забрал.
- Я тебе сам отдал. Мог бы лопатой отбиться.
- А чего не отбился?
- Из-за яблока драться?
- Из-за всего нужно драться, - сказал он.
- Ну, что, - спросил я, - пойдем ко мне делать кастет.
- У тебя кто-нибудь дома есть? – спросил он.
- Никого, родители в Вильнюс свалили за сырами.
Мы продели лопату в ручку ведра и взявшись с двух концов понесли добычу ко мне домой.
- Есть хочешь, - спросил я.
- У тебя какао есть?
- Есть, Золотой Ярлык.
- Насыпь мне в стакан с сахаром.
- Он перемешал и стал есть ложкой получившуюся смесь.
- Может кипятка добавить? - спросил я
- Я так люблю, сказал он, - Могу всю пачку съесть.
Он походил по дому, огляделся и сказал:
- Хорошо вы, евреи, живете, у вас есть, что спиздить.
- Что? – спросил я изумленно.
- Золото, например.
- У нас нет золота, - сказал я
- У всех евреев есть золото, - сказал он. – Они его прячут.
- Не знаю, сказал я. Вряд ли у моего папы есть спрятанное золото. У нас каждый год обыск. Папа называет это переучетом.
- А чего он боится?
- За золото сажают.
- За все сажают. У меня батька сидит.
- За что?
- За убийство.
- А мама?
- Матка на пластмассовом заводе работает. Я тоже скоро сяду, как только шестнадцать лет исполнится.
- За что?
- Еще не знаю. Может за золото, а может за убийство. Пацан должен сидеть. Хочешь я у вас золото поищу?
- Давай, - сказал я заинтригованный.
- Он закрыл глаза, выставил ладони вперед, как в игре в жмурки, и стал ходить по дому, ни разу, ни где не споткнувшись. Через несколько минут сказал:
- Нихуя нет у вас золота, но где-то рядом есть.»
- Где?
- У соседей может.
- Откуда у них золото. Здесь вокруг одна голота. Этот Шатилов водила, на грузовике работает, а этот Большаков – попкарь в тюрьме.
- Где попкарь? – спросил он.
- Вот, за забором.
Я показал на владение: Деревянный дом, сарай и сортир.
- Вот у него надо поискать. Мне с их стороны щеку греет. Где он сейчас?
- На дежурстве на Володарке.
- А жена?
- Жена пьяная, спит.
- У них собаки нет?
- Какая собака, они такие жадные, держат у себя только только то, что можно съесть.
- Тогда бери лопату, полезли.
- У Большаковых был большой огород, который каждый год они полностью засевали картошкой.
- Вот здесь, - сказал Мишка уверенно и воткнул лопату в землю.
- Копай.
- Глубоко?
- Прилично.
- Откуда ты знаешь? – спросил я.
- Чувствую. Когда я в отряде был, партизаны брали меня меня мины искать.
- Сколько тебе лет? – спросил я
- А х-й его знает. Больше тридцати, наверное. Я от войны остановился в развитии.
Хотя земля в том месте, где я копал была не очень плотной, я быстро устал.
- Да, сказал Мишка, говно вы жиды, а не работники, любите чужими руками все делать.
Он забрал у меня лопату и довольно скоро вырыл глубокую яму.
- Может там ничего нет? - спросил я.
- Есть, - сказал Мишка уверенно, - вот оно уже.
Лопата ударилась в твердое.
- Он расчистил землю и я прочитал на темно-зеленой крышке: «Тruppenvoratsfatz»
- Что это? – спросил я
- Снарядный ящик, - сказал Мишка.
- Мы вытащили ящик сантиметров около семидесяти длинной, окованный железными скобами наверх и Мишка стал ковырять защелки.
- Давно открывали, - сказал он.
- В ящике лежала детская одежда.
- У них дети есть? - спросил Мишка.
- Нет, - сказал я.
- Нахера им детское? - сказал он. - Старое, довоенное. Сейчас такое уже не носят.
- А как же золото? - спросил я разочарованно.
- Сейчас поищем, - сказал Мишка, порылся в глубине и вытащил магендовид на цепочке. - Видишь, не ошибся. Продадим твоему батьке.
- Мой папа это не возьмет, сказал я.
- Почему?
- Не возьмет и все.
Он посмотрел на меня внимательно и сказал:
- Ладно, тогда я тебе это дарю, - и одел мне магендовид на шею. - С тебя два кастета.
- А с ящиком как?
- Закроем обратно. Погоди, давай мы ему пулек насыпем. Он охуеет, когда откроет.

Тот, сеструху которого я ебал.

--------------------------------------------------------
В тире было пусто и темно. Только в свете настольной лампы в дальнем углу сидели два мужика и один из них из горлышка бутылки пил вино. На электрической плитке жарились куски колбасы. Один из мужиков переворачивал колбасу в сковородке ножом.
- Пострелять? – спросил у меня один из них.
- Да пострелять, - отозвался я.
- Выстрел, тысяча рублей – сказал второй, как бы не мне, в сторону, довольно пьяным голосом.
- Раньше стоило две копейки, - сказал я.
- Две копейки, - вскинул он на меня глаза. Блядь! Ты помнишь время, когда выстрел стоил две копейки?
- Да, сказал я. - Мы с братом каждую пятницу после школы ездили в этот тир и простреливали все деньги, что успели на завтраках накопить за неделю. У меня плохое зрение и я научился целиться двумя глазами. Помню хозяин тира даже вскрикнул, когда увидел как я это делаю.
- Наверное зверюшек выбивал, мельницу, - сказал тот что пил иронически.
- Все бомбы выбивал, - сказал я гордо, - вполоть до самой маленькой.
Один мужиков подошел ближе посмотрел на меня внимательно и сказал:
- Я тебя знаю. Ты мою сеструху ебал. Ирку такую маленькую. Она под мальчика стриглась. А я на гитаре играл и у меня волосы длиннее чем у нее были. Помнишь?
- Да, сказал я, - я тебя узнал, но ты здорво изменился с тех пор.
- Десять лет пил, - сказал он. - Беспробудно, каждый день. Уже кости начали ломаться и я, когда второй раз в больницу попал, понял, что нужно притормаживать. Только курю много. Две пачки Примы в день выкуриваю.
- Хочешь со мной выпить, - спросил второй. Только у нас стаканов нет?
- Могу и без стаканов, - сказал я и понял, что сразу же заслужил их расположение.
Я глотнул из бутылки и по вкусу узнал плодово-ягодное по рубль двадцать две.
- Закусывай, сказал тот, сеструху которого я ебал, и протянул мне на финке с наборной ручкой кусок колбасы.
- Что за она, - спросил я немного опасаясь отравиться.
- Домашняя пальцем пиханая, - сказал он. Да не сцы, за качество отвечаю.
- Так как на счет пострелять. Берешь десять выстрелов, один бесплатный? - спросил тот который пил.
- Сколько выстрелов будет на доллар? – спросил я.
- На доллар, - захохотал тот, что пил. - У тебя есть доллар?
- Есть.
- Дай хоть посмотреть, ни разу не видел этого доллара, - сказал тот, сеструху которого я ебал.
- Я достал из кармана кошелек и дал ему доллар.
- А это кто? - спросил он, показывая на портрет в парике.
- Вашингтон, - сказал я.
- Типа нашего Ленина?
- Типа того.
- Так ты американец? - спросил тот, который пил.
- Нет, он наш, русский - сказал второй. - Мы с ним в одной школе учились. Он мою сеструху ебал, а потом уехал в Америку.
- Это даже хуже, - сказал второй. - А я убивал американцев, неожиданно добавил он.
- Ну, что ты гонишь, где ты мог их убивать, - сказал тот, сеструху которого я ебал.
- В Чечне в девяносто девятом одного негра замочил.
- Почему ты думаешь, что он американец?
- Так негр же, а кто еще.
- На каком языке он разговаривал? – спросил я.
- Забыл спросить, - сказал второй и мы все засмеялись.
- Давай знакомиться, - протянул он мне руку.
Тот, сеструху которого я ебал, понял, что я не помню его имени и представился:
- Сережа.
Толя, как бы вспомнив что-то вдруг обернулся и ушел в темноту.
- Кончай в умывальник сцать, - крикнул ему вдогонку Сергей.
- А где мне? – отозвался Толя.
- Иди, блядь, на улицу.
- На улице женщины и дети, - сказал Толя. Я все смою.
- Он что в самом деле был в Чечене? - спросил я.
- Мы вместе были, - сказал Сережа, сеструху которого я ебал.
- Он из Москвы, но не стал возвращаться. Говорит, что чехи там тысячами по улицам ходят. Он не может этого терпеть. А у нас Беларуси, говорит, пока относительно чисто.
Скоро вернулся Толя. Он сделал еще глоток вина, съел кусок пальцем пиханой и спросил:
- Так как на счет пострелять?
- Вы так и не ответили, - сказал я, - сколько выстрелов на доллар.
- На доллар ты можешь выстрелить из танка, что напротив Дома Офицеров стоит, - сказал тот, сеструху которого я ебал.

Одна история.

Рабиновичу позвонил приятель и спросил:
- Это правда, что ты в сумашедшем доме врачом работаешь?
- Не в сумашедем доме, а на скорой помощи. И не врачом, а санитаром. Санитаром психбригады.
- Слушай, старик, - сказал школьный друг, - мне нужна твоя помощь. У меня сын сошел с ума.
- А в чем выражается ее сумашествие? – спросил Рабинович.
- Да в разном, - уклончиво ответил друг.
- Нужно вызывать скорую помощь, - сказал Рабинович.
- Может ты сперва на него посмотришь.
- Где ты живешь? - спросил Рабинович.
- Там же, на Чайковского.
- Хорошо, - сказал Рабинович, - я к тебе зайду.
---------------
- Вот, - показывал товарищ, - это моя половина дома. Я здесь с мамой живу, а она в другой.
- Ты развелся с женой?
- Да давно уже. Нас сразу развели, когда ей поставили диагноз. Я только справку в суд принес и нас развели, ее даже не вызывали.
- Какой диагноз?
- Шизофрения. Пойдем, посмотрим. Я думаю, что тебя ничем не напугаешь, ты же закалился там у себя в дурдоме врачом.
Рабинович снова стал объяснять, что он работает не в дурдоме, а на скорой помощи и не врачом, но они уже обошли дом и только поднялись по ступенькам, как из глубины навстречу им выбежала совершенно нагая рыжая, прекрасная как боттичелиевская Венера молодая женщина и сказала: «Ну, кто еще хочет попробовать комиссарского тела».
- Какого тела, - сказал школьный товарищ Рабиновича, - иди дура оденься, яичники застудишь.
- Это кто? – спросил Рабинович.
- Дочь. Видишь какая у нас наследственность.
- Красивая, сказал Рабинович.
- В том-то и проблема, - сказал школьный товарищ. Соседские пацаны через забор лазят. Нужно бы собаку завести.
- Ты же говорил, что сын?
- И сын тоже.
- А где он?
- Где Толик? – спросил приятель Рабиновича у дочери.
- Летает, - сказала Венера.
- На чем?
- На метле.
- Кто ему дал мамину метлу? – возмущенно спросил приятель Рабиновича.
- Да он сам берет, давно уже ни у кого не спрашивает. Вон он обратно летит.
Венера показала на быстро увеличивающуюся точку в прозрачном осеннем минском небе. Еще минута и во двор, сидя верхом на метле, спрыгнул симпатичный мальчишка лет десяти.
- Вот, - сказал школьный товарищ мальчишке, указывая на Рабиновича, - ты знаешь кто это такой. Это доктор из сумашедшего дома. Он пришел тебя арестовать. И тебя тоже обратился он к дочке.
- За что? - жалобно спросил мальчик.
- За то, что вы без разрешения берете из сундука мамины вещи.
- А где их мать? – спросил Рабинович.
- На работе. Она в гастрономе на Волгоградской работает.
- Кем?
- Уборщицей. В дурдоме залечили так, что она больше ни к чему не способна.

Пацан в жопу не ебется.

- Ты по какой статье, четырехглазый, не по пидорской случайно? – спросил у тихо сидевшего в углу камеры-отстойника очкарика зек по кличке Учитель.
- Нет, не по пидорской. - Очкарик не обиделся и даже улыбнулся.
- А номер статьи какой?
- Сто девяносто первая прим.
- Во, бля, сколько по зонам катаюсь, такой не слышал. Это что?
- Клевета.
- На что?
- На наш общественный и государственный строй, - ответил очкарик и опять улыбнулся.
- А, это нормально, это хорошая статья. А как ты клеветал?
- Книги давал читать.
- Книги? За книги людей сажают! – воскликнул Учитель. Что за книги такие? Скажи название.
- Например: Просуществует ли Советский Союз до 1984 года.
- Так уже восемьдесят пятый. Блядь, коммунисты ебаные, какой смысл человека за такую книгу сажать.
Очкарик пожал плечами. Это Учителя совсем растрогало.
- Ты может есть хочешь, - спросил он у очкастого, - у меня здесь собоечка припасена - и бацила есть и глюкоза.
- Нет, - спасибо, - сказал очкарик.
- Ты, слышишь, я извиняюся очкастый, ты это брось за все всех постоянно благодарить. Это в тюрьме не принято. Ты вообще правила знаешь?
- Какие правила?
- Вот, например, нахуй посылать нельзя, а в пизду можно. На светлану идешь, спроси разрешения у камеры, может кто в это время ест. Обязательно мыть руки перед едой.
- Кто такая Светлана?
- Светлана – параша, унитаз.
- Не знал, спасибо запомню.
- Ну, вот бля, опять твое спасибо. Отучайся. Премку знаешь?
- Нет не знаю.
- Это плохо. Надо выучить вопросы и ответы. Вот, допустим у тебя спрашивают: «Мать продашь, в жопу дашь или светлану поцелуешь?» Что ты ответишь?
- Не знаю.
- Не знаешь. А это ответственный момент. От того, как скажешь зависит, как весь срок будешь кантовать. Запоминай: Мать не продается, пацан в жопу не ебется, светлана не целуется!
- А что, эта приемка обязательна?
- Приемка, как прививка - обязательна. Повтори за мной. Встань, ты должен будешь стоять, когда вся камера с тобой разговаривает, - сказал строго Учитель.
Очкарик послушно встал и неуверенно начал:
- Мать не продается...
- Правильно. Дальше. Пацан в жопу... Ну, что пацан в жопу?
- Извините, я здесь забыл.
- Пацан в жопу не ебется, понимаешь. Не е-бет-ся. Это очень важно. И последнее. Давай, вспоминай. Твоя судьба решается.
- Рукописи не горят, - сказал смущенно очкарик.