Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

(no subject)

Мне скоро 68 лет. Три года назад преодолел границу продолжительности жизни настоящего мужчины. Вчера, когда я вошел в сабвей, весь вагон вскочил, чтобы уступить мне место. Пришлось лечь на сидение, чтобы никого не обижать.

Первый день эмиграции.

Владимир Рабинович
--------------------------------------------
Чем дальше поезд увозил нас, тем хуже все вокруг понимали по-русски. Нас не слышали. Как будто поезд двигался не линейно - на Запад, а уходил куда-то в глубину - под воду. Если в Варшаве на вокзале мы успели поругаться и чуть было не подрались с грузчиками , которые потребовали за свои услуги плату в долларах и называли нас жидами, то при пересечении границы в Венгрии объяснялись уже исключительно сурдо-переводом, в Австрии же нас перестали понимать вообще.
Первого человека в красивой адмиральской фуражке, встретившего нас в Вене, который любезно согласился перевезти наши мешки на своей чудесной блестящей, как в парке атракционов электрической машинке , обнимали и рассказывали о том, как тяжело живется евреям в СССР. Он что-то жалобно отвечал. Мы вслушивались в его речь напряженно и не находили ни одного знакомого слова.
- Ты понимаешь что-нибудь, о чем он говорит. Я нихера не понимаю, - возмущался Саша.
- Я понимаю, - сказала наша маленькая, а сейчас особенно уменьшившаяся в размерах, чтобы ее было удобнее - перевозить, еврейская мама. – Он говорит на идиш. Это вокзальный носильщик.
- Что он хочет? - спросил Женя.
- Денег.
- И этот хочет денег! - воскликнул Саша.
- Вена - капиталистическая страна, - сказала женина жена.
- Пошел он на..., у нас нет денег, - сказал Саша.
- Подождите, подождите. Не нужно человеку грубить, Мама, - спроси у него, как проехать в Америку! - сказал я.

Поезд на Варшаву (в соавторстве с Daroha Via )

-----------------------------------------
Поезд на Варшаву стоял на станции в Бресте десять минут. Кроме меня на платформе никого не было.
- Давайте быстрее, никто тебя ждать не будет, - сказал пограничник. Он постучал в дверь вагона милицейской рацией.
- «Маю рацыю», - сказал я беззвучно сам-себе.
- Эй, принимай жiдов! – крикнул пограничник.
- Зачем оскорблять, - возмутился я.
- Я не оскорбляю, - сказал пограничник. - Другого слова у них нет. Это у нас вы все ивреи, ивреи. А у них жiды. Привыкай.
Открылась дверь вагона и в проеме появился проводник в униформе.
- Похож на хабзайца, - отметил я про себя.
- Докуда жЫдзи едут? - спросил он.
- Жiды едут в Америку, - начиная злиться, ответил я.
- СЯдай до Варшавы довезу, - сказал он улыбнувшись и протянул руку, помогая взобраться по высоким ступенькам. Я заметил, что он уже под шафе.
- Хцэш выпить со мной? - спросил он, когда поезд тронулся.
- Что ты пьешь?
- Грузински тшы гвязды. Настояшчы.
- Выпью, - сказал я.
Он налил из канистры по половине стакана.
- За что пьем? - спросил я.
- За твою вольность, - сказал проводник преувеличенно торжественно.
- Мы выпили.
- А за твою? - спросил я.
- А мне и так добжэ.
- Тогда давай за это выпьем.
Выпили еще раз и закусили мандаринами.
- Откуда богатство? - спросил я, указывая на десятилитровую канистру с коньяком.
- Спэкулянтув подвОзил, - ответил проводник.
Он говорил по-русски достаточно хорошо.
- Ты поляк? - спросил я.
- Поляк
- Яще Польска не згинела? – почему-то спросил я.
- Ешчэ не, но быть можэ згине, - усмехнулся он.
- Чего так? – спросил я.
- Хочэш спрубовать польскей чэколяды? – сказал он и пододвинул мне треугольный брусок, завернутый в серебрянную фольгу.
Я развернул и откусил.
- Фу, бля, дрянь какая.
- Не стесняйся, - сказал он, - выплюнь на папер. У нас вшыстко таке, как та чэколяда.
- У тебя хороший русский, - заметил я, желая сказать ему что-нибудь приятное.
- А какой он можэ быть. Я з Гродна. Когда имел чтэрнасте лят, родзицы поехали до Польски. Я ешчэ успел в пионерах побывать и в тых... Забылэм, как они называёнсе.
- А чего уехали? – спросил я.
- А ты чЭго едзеш, - ответил он с неожиданной агрессией.
Я промолчал.
- Вот, - сказал он, - до МОсквы еду завшэ трезьвы, а назад завшэ пьяны. Кто мне скажэ длячЭго.
Он нашел меня глазами в пространстве и сказал:
- Давай ешчэ выпьем.
- За что спросил я?
- У тебе дзись уродзины. Нет, я тебя не осуждаю. Ты вшыстко добжэ робиш. Тылько я хочу, чтобы ты розумел. Ты дзись родишся знув. Помнишь, как то было в першы раз?
- Нет не помню, давно все было.
- Я припомню тебе. Тебя слепило святло и страшЫли громке непонятнэ звуки, и острэ таке запАхи дразнили тебя. Воздух запальвал груди. Мильёны малЕньких-малЕньких микробув заатаковали тебя. Тебе было ужасно. Окропне! Ты кшЫчал и плакал. Ктось взял и одцёл помповинэ.
Он встал, пошатываясь ушел в коридор и через минуту вернулся с большими никелированными ножницами в руках.
- Вот, везу под заказ. В Москве купилэм. Наси гувноз’яды навэт ножнИцы добрэ зробить не могут. Зараз буду рОдить тебе.
Он упер ножницы мне в живот. Я перехватил его руку и отнял ножницы. Он отдал почти не сопротивляясь.
- Ладно, - сказал я, - ты лучше расскажи, как ты там в Польше живешь?
- Добжэ живу.
- Где ты живешь?
- Я живу в Польсцы в тым самоходе.
- А дом, семья?
- Жена в Новым Ёрку зосталасе.
- А дети?
- Дети, шчэнсьцьбожэ, нема.
- Ты был в Нью-Йорке?
- Пеньть лят там былэм.
- Чем занимался?
- По першЭму на стройке працовалэм, потым, как лайсэнс получил, у жЫдув на дэливэри. Но жЫдзи мало платят, и я на жултэ таксувки ушел. Как то по-росыйску: баранку крутил. Пеньть лят жил, десеньть лят житя отдал. Едын за два. Как в тУрме. Тылько кто мою вину скажэ. Моя вина была, что я вольности захотел.
- Да ладно тебе, свобода это осознанная необходимость, - сказал я.
- Да, - ответил он с вызовом, - а я не розумел. Нахуй оно мне то вшыстко было нада.
- Что?
- Вшыстко. Вот поведзь мне: можэш сам решать свое жЫте?
- Я всегда сам решаю.
- Пшепрашам пана за мОе поведенне.
Он сделал паузу, поднял палец в верх и сказал:
- Не пердоль! Там, - он указал пальцем против движения поезда, - ты ниц не решал, потому как тебе не давали вар’янта. Ты попросту не знаш, какое то файнэ вольнэ жЫте, когда нема вар’янта и не нада решать. А там, - он указал пальцем по ходу движение поезда, - ты будзеш вшыстко сам. Напшыклад, ты пиво любиш?
- Люблю, - сказал я.
- Вот заходзиш ты в БруклИне в наигоршы гросэр, хочэш взять коробку пива, а в лёдувцы – за двадзести сОртув.
- Так это же хорошо.
- Зачэм чэловеку нада столько пива! – вдруг воскликнул он в отчаянии. - Двадзести сОртув, как в тым разобраться. Сколько нада часу, чтобы иметь правидловэ выбиранне. А у мне нема столько часу. Я ужэ сорок лят, стары, и дзень идет за два, я кажду хвилю чую, как старэю ешчэ.
- Я вот тоже в Нью-Йорк.
- Давай, давай. Там тебя ждут. Будешь за чАрных х*ярить.
- Почему за черных?
- А они працОвать не будут. Кто-то повинен працОвать. Таке дурни как я и ты. Едут и робят за себя и за тэго чарнуха, за всю его чэрножопу родзИну.
- Хорошо зарабатывал?
- У них сколько заработаеш, столько отдаш. Ты как тэн пес, что за зайцем бега. Бежыш, думаеш, вот сейчас догоню. Никто ж не подскажэ, что зайца догнать неможно.
- Почему?
- Бо заяц тот ест жэлязо.
- А другую работу искать не пробовал?
- А кто мне даст ту другу працу? Я не чарны, я не пЕдал, я не кобета, не инвалид...
- А как там климат? - спросил я, желая переключить тему на что-нибудь нейтральное.
- Холера их климат. Там слоньцэ жултэ.
- Как это?
- Ну, вот смотри пшэз окно. Какого колЁру слоньцэ?
И, не дожидаясь моего ответа, сказал:
- Бялэ. А там слоньцэ жултэ.
- Это еще СССР? - спросил я у проводника, указывая на бегущий мимо однообразный подлесок.
- Нет, сказал он. - То ест Польска.
- Откуда ты знаешь? – спросил я.
- Чую Ойчызнэ, - ответил проводник

Эмиграция.

Чем дальше поезд увозил нас, тем хуже все вокруг понимали по-русски. Нас не слышали. Как будто поезд двигался не линейно - на Запад, а уходил куда-то в глубину - под воду.  Если в Варшаве на вокзале мы успели поругаться и чуть было не подрались с приблатненными грузчиками-поляками , которые потребовали за свои услуги плату в долларах, то при пересечении границы в Венгрии объяснялись уже исключительно сурдо переводом. В Австрии же нас перестали понимать вообще. Первого человека в красивой адмиральской фуражке, встретившего нас в Вене, который любезно согласился перевезти наши мешки на своей чудесной блестящей, как в парке атракционов электрической машинке , обнимали  и рассказывали о том, как тяжело живется евреям в СССР.  Он что-то жалобно отвечал. Мы вслушивались в его речь напряженно и не находили ни одного знакомого слова.

- Ты понимаешь что-нибудь, о чем он говорит. Я нихера не понимаю, - возмущался Саша.
- Я понимаю, - сказала наша маленькая, а сейчас особенно уменьшившаяся в размерах, чтобы ее было удобнее -перевозить, еврейская мама. – Он говорит на идиш.
- Что он хочет? - спросил Женя.
- Денег.
- И этот хочет денег! - воскликнул Саша.
- Вена - капиталистическая страна, - сказала женина жена.

- Пошел он нахуй, у нас нет денег, - сказал Саша.
- Подождите, подождите. Не нужно человеку грубить, - сказал я. - Мама, - спроси у него, как проехать в Америку! - сказал я.